Белые лепестки лежали на земле, истекая кровью. Из дома выбежал папа, и я сказала ему, что нарциссам нужен пластырь. Он ахнул, когда увидел меня. Я была слишком маленькая, чтобы понять, что у цветов не течет кровь.
Каким-то образом я оказалась на линии огня, и садовые ножницы распороли мне ладони до запястий. Врач сказал, что боли я не почувствовала из-за шока. С тех пор Элисон уже не жила дома, и это был последний раз, когда я назвала ее мамой.
Раскат грома возвращает меня в настоящее. Сердце так и колотится о ребра. Я позабыла про бабочку. Она была моей тайной приятельницей в детстве и причиной шрамов. Неудивительно, что фотография казалась мне такой знакомой.
И неудивительно, что Элисон слетела с катушек, увидев ее.
Она стонет, поднося мои обнаженные ладони к тусклому свету.
– Прости, прости! Он использовал меня, и я погубила тебя. Ты достойна лучшего. Мы все достойны…
Элисон откатывается в сторону и выкапывает гвоздики. Земля осыпается со стеблей.
– Он ее не получит! Так и скажите…
Элисон стискивает цветы в руках, как будто пытается задушить их. Потом она отбрасывает смятые гвоздики, неверной походкой идет к зеркальному шару и пытается выдернуть его из земли.
Шар не поддается, и тогда она начинает молотить по нему кулаками. Я хватаю Элисон за локоть, боясь, что она поранится.
– Пожалуйста, – умоляю я. – Перестань.
– Ты слышишь меня? – кричит она, обращаясь к серебристому шару и вырываясь из моей хватки. – Ты ее не получишь!
Что-то движется в зеркальной поверхности, какая-то смутная тень. Но, если присмотреться, становится ясно, что это всего лишь отражение Элисон, которая вопит так яростно, что вздуваются жилы на шее.
То, что происходит дальше, похоже на сон. Над головой спиралью закручиваются облака. Начинается ливень. Я смотрю сквозь дождевые струи и вижу – будто в замедленном действии – как ветер захлестывает косу Элисон вокруг шеи. Она заходится надрывным кашлем и сгибается пополам, вцепившись пальцами в косу, чтобы ослабить удавку.
– Элисон!
Я бросаюсь к ней, лишь мимоходом заметив, что лодыжка перестала болеть.
Элисон падает на раскисшую землю, ловя ртом воздух. Дождь лупит так, как будто нас обстреливают камушками. Ногти Элисон, с забившейся под них грязью, рвут белокурую косу, которая ее душит. В отчаянии она даже обдирает себе кожу на шее. Ссадины наливаются кровью. Глаза у Элисон выпучиваются, взгляд мечется по сторонам. Она отчаянно пытается вздохнуть, колотя ногами в тапочках по грязной земле.
– Алиссса… – шипит она, не в силах говорить.
Пытаясь бороться с косой, я плачу и от слез не вижу собственных рук. Вдалеке бьет молния – раз и другой. И вдруг пряди волос обвиваются вокруг моих пальцев и стягивают их так сильно, что я боюсь – суставы не выдержат. Против моей воли пальцы стискивают шею Элисон.
Кто-то пытается сделать так, чтобы я убила собственную мать!
Меня захлестывает горячая волна дурноты.
– Нет!
Но чем упорней я пытаюсь освободить нас обеих, тем крепче мы оказываемся сплетены. Мои искусственные дреды прилипают к шее, как мокрая половая тряпка. Дождь и слезы смешиваются с макияжем, и на грязный фартук Элисон падают черные капли.
– Отпустите! – кричу я волосам.
– Элли… перестань… – Голос Элисон звучит чуть слышно. Он похож на свист воздуха, который выходит из проколотой шины.
Коса снова обвивает мои пальцы.
– Прости, – рыдая, шепчу я. – Я не хочу…
Гром отзывается в моих костях. Он похож на издевательский смех злого духа. Как бы я ни старалась, пряди только сильней припутывают мои пальцы к шее Элисон и стягиваются всё туже. Руки у нее обмякают. Она синеет, глаза закатываются так, что радужка исчезает…
– Помогите, кто-нибудь! – кричу я что есть мочи.
Прибегают садовники. Две пары мясистых рук обхватывают меня со спины, и в ту же секунду коса безжизненно повисает.
Элисон делает глубокий хриплый вздох, наполняя легкие, и кашляет.
Садовник помогает мне устоять на ногах.
Появлятся сестра Дженкинс со шприцем наготове. Папа бежит следом, и я падаю ему на руки.
– Я н-н-не… – заикаюсь я. – Я никогда б-бы…
– Я знаю, – говорит папа, обнимая меня. – Ты хотела удержать ее, чтобы она не причинила себе вред.
От его прикосновений моя промокшая одежда липнет к телу.
– Это не она, – бормочу я.
– Конечно, – шепчет папа мне в макушку. – Твоя мама, к сожалению, давно не владеет собой.
Я подавляю тошноту. Папа не поймет. Элисон вовсе не пыталась удавиться – ее волосами управлял ветер. Но какой здоровый человек в это поверит?
Прежде чем закрыть глаза, Элисон произносит запинающимся шепотом, как пьяная:
– Маргаритки… скрывают клад. Спрятанный клад.
И впадает в забытье, превратившись в слюнявого зомби.
А я остаюсь одна перед лицом бури.
Чтобы устроить Элисон в палате, уходит столько времени, что папе приходится самому отвезти меня на работу. Мы останавливаемся у единственного в Плезансе магазинчика винтажной одежды. Он находится в людном торговом комплексе, в историческом центре города. С одного бока с ним соседствует бистро, а с другого ювелирный салон. «Спорттовары Тома» – через дорогу.
