Таус шел первым, я следовала за ним, глазами наблюдая за его потоком. Но мои мысли витали далеко в облаках — я куталась в его пиджак, тайком вдыхая желанный запах и тепло разливалось, наполняя каждую клеточку души и тела.
Посадив розы, мы присели на низкие удобные кресла в оранжерее. В комнате обнаружились кулер, чай и печенюшки. Я вспомнила, что не ела и с удовольствием набросилась на угощенье.
Еще битый час я пыталась гонять сухой листочек по чайному столику под руководством Тауса. Получалось с трудом, но после десятой попытки, листочек все-таки сдвинулся, и я минут пять играла с ним, толкая из стороны с сторону. Ко мне присоединился Таус, и мы стали перехватывать контроль друг у друга. Это было забавно. Я радовалась и смеялась от души. Мне вторил густой мужской смех. Он не выдержал и взметнул листочек в воздух.
Я расстроенно выдохнула:
— Так нечестно, у меня пока не получается поднять его.
Листик покружил передо моим лицом. Затем Таус начал напевать веселый мотивчик, а листик исполнять виртуозные пируэты. В конце листик выполнил фигуру, похожую на поклон, и Таус поймал его, резко махнув рукой перед моим лицом.
— За сим, разрешите откланяться.
Я откинулась в кресле, а в поле моего зрения попал куст, чернеющий несколькими розами.
— Таус, ты обещал рассказать про розу.
«Если бы я могла хотя бы одним глазком заглянуть в его тайны!»
Повисло тягостное молчание. Я перевела печальный взгляд с Тауса на розу и встала, собираясь уйти.
— Дара! Мне сложно говорить о своих воспоминаниях, — он тяжело вздохнул, — проговорить вслух означает вытащить их на поверхность. Давно забытые страхи оживают, превращаясь в слова.
Таус потер шею рукой, медленно повертел головой, разминая ее. Обреченно откинулся в кресле, опустил расслабленные руки на подлокотники и запрокинул голову на спинку, прикрыв глаза, прошептал:
— Не уходи. Я доверяю тебе, Дара. Я знаю, что обещал рассказать, — он опять замолчал, приоткрыл веки и его взгляд блуждал по потолку, избегая смотреть на девушку. Сама мысль облечь в слова детскую боль, причиняла страдания. Стыд волнами подкатывал к горлу, смешивался с виной за прошлое, настоящее и даже будущее, за само свое существование.
«Чудовище!» — выстрелило в голове оскорбление, которое прошипел в его сторону отец в порыве неконтролируемой ярости. Перед глазами застыло его перекошенное лицо, раздутые ноздри, глубокая складка на лбу, широко распахнутые глаза, пронизывающие неприкрытой ненавистью. «Ты! Убил свою собаку… Ты! Убил. ЕЕ…» — повисло тихое в воздухе. Первый раз отец произнес обвинение в смерти матери вслух.
— Дара! Я убил свою собаку, когда мне было десять лет, — проговорил он на одном дыхании. Медленно выдохнул.
Я, наоборот, затаила дыхание, боясь перебить его, буквально ощущая его боль в воздухе, осознавая, какого мужества от него потребовали эти несколько слов. Я молча опустилась обратно в кресло. Главное сейчас- не давить. Если он приоткроет завесу своих настоящих чувств, а не привычного напускного цинизма, ему станет легче. А еще где-то внутри загорелся маленький теплый огонек: «он мне доверяет».
Я прислушивалась к его тяжелому дыханию. Таус молчал, и, вдруг, плотину прорвало:
— Дара, я никогда не видел маму. Она умерла при родах.
«Ты! Убил. ЕЕ…», — слова отдавались эхом внутри.
— Моя сила медленно убивала ее, пока я был в утробе. Сорес пытался помочь. Он все испробовал. Проводил новые эксперименты. Моя темная сила поглощала ее энергию… При родах она была сильно ослаблена, и речь о ее жизни уже не стояла. Сорес сделал все возможное, чтобы спасти меня. Лучше бы я умер. Моя жизнь взамен ее! Но, об этом речи уже не шло. Все было предрешено, — он снова замолчал, переводя дыхание, и прикрыв глаза. Раньше он никому не изливал душу.
Перед глазами теперь плыли строчки рваного дрожащего почерка, ослабленного человека. Отец устроил обыск в его комнате и отнял письмо после смерти Грея — мысленно Таус всегда называл свою собаку по имени, хотя она и прожила с ним короткие полтора месяца, он успел к ней крепко привязаться. Как много значила для маленького одинокого мальчика собака — его единственный лучший друг. А короткое мамино письмо он помнил наизусть.
«Таус, я люблю тебя. Больше жизни. Не смей винить себя в моей смерти. Это мое решение. Я хочу, чтобы ты жил».
— Алые Розаринды, так похожие на ваши розы, — ее любимые цветы, — вдруг он продолжил говорить и с тоскливой нежностью посмотрел на кроваво-черные цветы.
Я проследила за его взглядом и уставилась на удивительно красивые черно-багряные розы. Я пыталась не дать воли слезам, шире моргать, подавить комок в горле.
— Мне было десять. Мы гуляли с Соресом в лесу, и я увидел бездомного облезлого щенка с переломанной лапой. Сорес всегда был добр ко мне. По-своему, он был для меня самым близким человеком и заменил мне, и отца, и маму. Он был моим наставником и учителем. Сорес уговорил отца разрешить мне оставить щенка. Вместе мы его выходили и вылечили, — еще одна тяжелая пауза.