— Джозефин, — удивленно произнес Филипп, взяв мою руку, — а я и не заметил, что ты здесь, дитя мое.
Склонившись к нему, я принялась целовать его пальцы. Я не ребенок. Я его воздушная фея.
Не отпуская моей руки, он заставил меня посмотреть ему в лицо:
— Тебе не страшно жить со мной? В этом доме тьма и повсюду кровь…
Я лишь рассмеялась в ответ.
Все еще держа меня за руку, он встал с кресла. Пальцы его были холодными. Мы вместе подошли к одному из длинных столов, на котором был начертан круг; по всей линии окружности виднелись какие-то темные пятна, сквозь которые просвечивали волокна столешницы. Филипп взял кусок мела и начертил круг побольше, после чего соединил оба изображения линиями, а в центре написал незнакомую мне букву.
— Дай мне твой носовой платок.
Я вынула из кармана юбки лоскут ткани, который он подарил мне в первую неделю пребывания в его доме. В углу была вышита маленькая бабочка с желто-голубыми крыльями.
— Спасибо.
Филипп накрыл платком букву таким образом, что бабочка оказалась сверху. Он зашептал что-то на незнакомом языке; два слова повторялись снова и снова. Затем он протянул мне руку, и я взяла ее.
Он вытащил кинжал — тот самый, которым отрезал мне волосы, и сказал:
— Не бойся меня, Джозефин. Я собираюсь показать тебе, на что ты способна.
Я сжала челюсти, стараясь не обращать внимания на боль, скрутившую желудок. Пальцы мои задрожали, и я растопырила их. Филипп коснулся лезвием указательного пальца, и я тихонько захныкала. Замерев, он терпеливо посмотрел мне в глаза.
— Пожалуйста, прошу вас, покажите, мне, — зашептала я.
Быстрым, движением он порезал мне палец, и я закусила губу, чтобы не вскрикнуть от боли. Капля крови медленно набухла и скатилась на платок. Бабочка стала красной.
Филипп прошептал мне в самое ухо:
— Наклонись и скажи ей: я отдаю тебе свою жизнь.
Мы стояли почти вплотную друг к другу — так близки мы не были еще никогда. Его темные глаза, казалось, поглотили весь свет. Я дышала прерывисто, понимая, что именно здесь и должна быть и для меня нет ничего дороже его любви. Я опустила голову и произнесла:
— Отдаю тебе свою жизнь, маленькая бабочка.
И бабочка вспорхнула с ткани, живая и игривая. Я отпрянула и не упала только потому, что Филипп обнимал меня. Мое сердце билось так же часто, как мелькавшие в воздухе крылья бабочки. Я и сама, казалось, взлетела, хотя и находилась на земле, в объятиях моего Просперо.
