Мое сердце пропустило удар, прежде чем я заметила, что при падении он успел подставить руки. Хрипло застонав, перевернулся на спину и распластался на земле. Одной рукой Грач снова хватался за раненый бок, и я еле сдержалась, чтобы не одернуть его, как ребенка. Я поняла, что он делает, только когда он отнял руку от раны и вытянул ее над землей. Он ждал, и я чувствовала на себе его взгляд.
– И если я не брошу тебя сегодня? – спросила я.
– Возможность будет упущена. Охотники возьмут твой след слишком быстро.
Я сглотнула один раз, другой. Наверное, я сошла с ума.
– Мы все еще в летних землях, – сказала я, глядя на его окровавленную руку.
– Но я все еще принц.
Глядя в его нечеловеческое, похожее на череп лицо, обрамленное гнездом путаных кудрявых волос, в его глаза, блестящие лихорадочной решительностью, я подумала: «О да, ты принц, кто же еще».
А потом приподняла юбки и села на камень.
Такого ответа Грачу было вполне достаточно.
Он опустил руку, запуская длинные пальцы в почву – не подношение земле, а приказ. Лес вокруг нас зашевелился и рванулся ввысь. Гигантские ежевичные корни зазмеились из-под земли, сверкая шипами длиннее и острее мечей. Вытянувшись в полный рост, они начали отращивать ветви, раскидывать их все выше и выше, переплетаясь между собой, пока не образовали крепость будто прямиком из старой сказки, где в таких в заточении томились проклятые принцессы. Огромные шипы обрадовали меня несказанно, и я задумалась, как бы развивалось действие в тех сказках, если бы сами принцессы рассказывали их.
Когда последние щупальца ветвей затянулись под небосклоном, разбивая лунный диск на осколки, как зеркало, Грач вздохнул и затих.
Это утро не шло ни в какое сравнение с предыдущим. Рваные куски неба, проглядывающие сквозь ветви, были настолько пасмурными, что я не могла понять, наступил рассвет или еще нет. От росы вся моя одежда промокла насквозь, а кожа так промерзла, что я не чувствовала пальцев на руках и ногах. Все тело болело, и в целом состояние мое было совсем неутешительным. Только одно плечо сохранило остатки тепла, но такого влажного и неприятного, что по коже от отвращения побежали мурашки. Там, где кровь Грача замочила мое платье, ткань проросла мхом. Я поспешила его стряхнуть.
А потом я повернулась и поняла, что принц мертв.
Он лежал в полуметре от меня – в той же позе, в которой я в последний раз его видела. Пальцы его все так же были погружены в грязь. Лицо было поистине мертвецким: хоть я и не думала, что это вообще возможно, теперь его кожа стала еще бледнее, чем вчера. Я подошла к нему; полы грязной мокрой юбки шлепали меня по ногам с каждым шагом. Я остановилась над его телом и какое-то время просто смотрела на него. У меня все было поставлено на кон в надежде, что он выживет. Признаюсь, это не было мудрым решением. Мрачное уныние охватило меня, но ненадолго, тотчас давая волю слабому отблеску надежды.
Потому что я ошибалась. Он не мог умереть. Пролитая кровь за ночь превратилась в мох, но его тело оставалось целым. Если бы он умер, то прежним я бы его уже не увидела.
Я опустилась на колени и прислонила руку к его груди. Почувствовав, как она медленно и слабо вздымается и опускается под лохмотьями, я рассмеялась – неровно, задыхаясь от облегчения. Я потянулась к лацкану плаща, чтобы посмотреть на рану. Рукав вдруг зацепился за брошь в виде ворона, и холодный металл вдруг шлепнул меня по запястью. Я отдернула руку. И задела защелку. Внутри птицы был крошечный тайник.
Я бы солгала, если бы сказала, что секрет, который хранился внутри, хоть немного удивил меня. У меня было мало объяснений поведению Грача, и в тайнике обнаружилось доказательство наиболее вероятного: локон светлых человеческих волос, аккуратно перевязанных голубой ниточкой.
Вспомнилось, как он снял брошь на нашем первом сеансе, когда я только начинала портрет. Уже тогда принц пытался защитить себя и свою репутацию от проклятой смертной скорби. Но он по-прежнему носил ее, хотя потускневший блеск металла и старинная ковка выдавали древность вещицы: ей было двести, а то и триста лет.
Я защелкнула брошь осторожно, но для этого мне пришлось слегка прижать ее к груди Грача. Видимо, я сделала ему больно, потому что глаза его распахнулись. Их нечеловеческий оттенок в дневном свете заставил меня неприятно содрогнуться. Они были влажные, блестящие от лихорадки. Грач попытался пошевелиться и тяжело задышал.
– Я чувствую себя странно, – объявил он, силясь сфокусировать взгляд.
– Ты и выглядишь странно. – Стараясь сохранять спокойствие, я прикоснулась к его лбу. Горячая кожа обожгла мои замерзшие пальцы. – Не думала, что у фейри бывает лихорадка, – пробормотала я обеспокоенно.
– Что такое лихорадка? – вопросил Грач, нахмурившись. Это только подтвердило мои опасения.
