– Моя голубая жена. А если без смеха, ты тоже побледнела. И пятна – ты права – их границы меняются. Часть ещё расплывчата, но часть стала выглядеть чётко, как проведённая толстым карандашом линия.
Так и эдак. И как – хорошо? Вот бы знать…
Пару раз я ловила себя на желании написать о том, что произошло в катакомбах, учителю. Спросить совета. Даже бралась за ручку. И каждый раз откладывала её в сторону. Потому что творящееся со мной и Рейном казалось чем-то очень личным, почти интимным. И как практически невозможно заговорить о нескромных недомоганиях даже с близким человеком, так и тут – я не находила слов… Зато потом нашла предлог или причину, почему стоит промолчать. Если всё закончится ничем – так и говорить не о чем. А если что-то выйдет, то не стоит доверять секрет такого масштаба бумаге и почте. И становиться предметом для любопытства всех последователей Сильвануса. Быть двухголовым телёнком в кунсткамере не хотелось совершенно.
Так что нашим главным научным консультантом оставалась Ссэнасс.
Меня это вполне устраивало. Кто ещё может взглянуть на проблему изнутри?
Рейн закончил меня разглядывать и придвинулся вплотную. Обнял. Сейчас я сидела в кольце его рук и ног, он дышал мне в ухо. Потом твёрдая ладонь поднырнула под мою руку, приподняла грудь. Большой палец погладил сосок. Муж коснулся губами мочки уха: «Си-и-та…»
Он снова целовал мою шею и плечо – медленно, тягуче, сладко. И опять наши сердца колотились, как сумасшедшие. Вторая ладонь сползла на живот, потянула шнурок панталон, распуская узел, скользнула в них. Я зажмурилась…
И тут он остановился. И со стоном резко от меня отодвинулся.
Я обернулась к нему:
– Рейн?..
– Сита, Сита… Ты такая нежная, доверчивая, послушная. Как я могу? Как?
Что тут скажешь? Постараюсь быть ещё и терпеливой. Когда-нибудь это кончится.
Когда Холт ушёл, из-под кровати вынырнула Ссэнасс. Запрыгнула на одеяло, потопталась, выбирая место, и улеглась носом ко мне. Лап сейчас было почему-то пять.
– Хорошшший дом. А ты – шшшди…
Жду.
Труд кончается, но хорошо выполненная работа не пропадёт.
Бумаги привезли, как и обещали, на следующее утро. Холт учинил целое представление, гоняя доставивших их местных инспекторов. А попутно просветил нас всех, что и ящики неудобные, и почерк у писарей нехорош, и рассортировано всё не так, как следовало бы… В общем, думаю, часто тревожить нас не станут.
Я копалась на кухне, соображая, чем мы будем питаться. Хотелось обязательно угостить Рейна тремя особенно хорошо удававшимися мне блюдами – пряным мясом в горшочках, песочными пирожными со взбитыми сливками и цукатами и – хмыкнула – жареной миреньей. Но в данный момент о деликатесах речь не шла, вопрос стоял просто и остро – было неясно, из чего готовить завтрак. В общем, беру корзину, спрашиваю у Холта, где тут ближайший рынок – наверняка ведь знает, – и топаю туда. А пока сделаю нам по бутерброду из остатков вчерашнего хлеба и курицы. И кофе. Без молока и сахара.
Перед тем, как выйти из дома, села напротив зеркала. Нужно было заплести волосы. И тут имелись нюансы.
Благородные ньеры предпочитали высокие прически с пучками или падавшими на шею локонами. А вот крестьянкам и прислуге полагалось носить косы. И не просто косы – по плетению на голове можно было понять, откуда родом хозяйка. Например, на крайнем юге Таристы принято было носить одну косу, начиная её с макушки, и вплетая новые и новые пряди. А в предгорьях Сиррано предпочтение отдавалось двум косам на прямой пробор. Иногда коса подвязывалась петлёй, так называемой баранкой, или укладывалась короной вокруг головы. Иногда косичек было несколько, а затем они объединялись в одну. Мы с Вилькой потратили несколько месяцев, рассматривая селянок на базаре в Виэнии и копаясь в библиотеке – нам приспичило составить каталог народных причёсок родной страны. Затея провалилась с треском. Точнее, мы махнули на неё рукой, после того как поговорили на рынке с парой колоритных особ из соседних деревень. Только у одной на голове красовался хитро заплетённый кукиш, а у другой коса начиналась от линии волос, потом делилась на две и крепилась за ушами. Выяснилось, что между разделёнными речушкой шириной в три шага селениями идёт давнее соперничество, и разный фасон причёсок – тоже предмет соревнования – кто придумает позатейнее.
– Рейн, откуда я родом? – обернулась я к прихлебывающему кофе мужу.
– Из Кансары. Помнится, ты так говорила. – Он удивлённо уставился на меня.
Спасибо, напомнил. В следующий раз спрошу, как меня зовут. Интересно, что ответит?
– Ты не понял. Я – твоя служанка. Откуда столичные господа берут прислугу? От этого зависит причёска.
– Аа-а, ты о косах? Ну, давай, будешь из Лизардии – это две косы корзиночкой. Как, подойдёт?
Ух ты! Он это знает! Хотя чему я удивляюсь… если он – сыщик, то знает и не такое.
Дежавю. Я, в старом синем платье и поношенных башмаках, топаю вверх по крутой булыжной мостовой, а в руках у меня корзина, из которой торчит хвост миреньи…
