«Меня они, нельзя не признать, заморочили. Заморочили в минуту слабости. Когда слабость миновала, я начал с ними бороться. Они были просто потрясены тем, что я имею наглость противиться, и уж тогда взялись за меня по-настоящему. Но чем сильнее они нажимали, тем упорнее я отбивался. В конце концов мне удалось вырваться. Или я внушил им такое отвращение, что они сами отступились. А может, я съел у них столько времени, что они решили: овчинка выделки не стоит. Однако к тому моменту процесс зашел слишком далеко, я был уже почти бестелесным. Так я и застрял на полдороге, став таким, каким ты меня видишь».
– Но тебя это, кажется, не особенно огорчает?
«В моем положении есть свои достоинства и свои недостатки, и я придерживаюсь мнения, что достоинства перевешивают. По крайней мере, так я внушаю самому себе. Есть обычные простые вещи, ставшие для меня недоступными, но появились и качества, неведомые никому другому, и я стараюсь использовать их с максимальной пользой, игнорируя то, что потерял».
– Каковы же твои намерения теперь?
«Остается еще одна часть семьи, о которой я ничего не знаю. Эмма с Хорасом и Тимоти, которого этот буйвол Хорас затащил во времялет буквально силком».
– У тебя есть какая-нибудь догадка, где они?
«Ни малейшей. Мне придется их проследить».
– Твои поиски не облегчатся, если использовать времялет? Я мог бы вести его по твоим указаниям.
«Нет, я должен действовать самостоятельно. Вернусь в Гопкинс-Акр и прослежу их оттуда. След остыл и ослаб, но я его все равно обнаружу. Ты говоришь, что научился управлять времялетом?»
– Да. Я знаю, где лежит бортовой журнал, и я следил, как Дэвид вводит координаты, когда мы вылетали сюда.
«Самое лучшее для тебя – пожить в Гопкинс-Акре. Полагаю, что там теперь вполне безопасно. Потом кто-то из нас прилетел бы за тобой. Конечно же, мы не бросим тебя в одиночестве. Координаты Гопкинс-Акра должны быть в журнале. Ты уверен, что справишься с управлением?»
– Вполне уверен, – самонадеянно ответил Коркоран. – Только в Гопкинс-Акр я, скорее всего, не полечу. Может, когда-нибудь потом, но не сию минуту. Я хочу вернуться туда, где ты нашел нас с Дэвидом. Там осталось кое-что, в чем следует разобраться.
Генри удержался от вопроса, который Коркоран на его месте задал бы непременно. Сложилось впечатление, что Генри как бы пожал плечами. А затем заявил:
«Ну что ж, я решил, куда держу путь, и ты тоже решил. Значит, можно и отправляться». И искорки потухли, их не стало.
Коркоран встал. Если Буна в этой части пространства-времени больше нет, то и задерживаться здесь нет резона. Генри прав: если твердо решено, куда держишь путь, надо стартовать не откладывая.
Когда Коркоран добрался до места своей ночевки, там было пусто – ни саблезубой кошки, ни даже волков. Собрав кастрюльки и сковородки, он швырнул их на одеяло, свернул одеяло узлом и перебросил через плечо. И услышал, ощутил голос: «Хе-хе-хе…»
Не узнать это хихиканье было нельзя. Коркоран резко повернулся к куче металлолома. Хихиканье продолжалось. Тогда он шагнул в сторону кучи и крикнул:
– Ну-ка прекрати свои дурацкие смешки! Прекрати немедленно, слышишь?..
Смешки оборвались, их сменили мольбы: «Дорогой сэр, вы собрались уезжать. Вы уже сложили вещи для отъезда. Пожалуйста, возьмите меня с собой. Вы никогда об этом не пожалеете. Я могу сделать для вас многое, очень многое. За вашу доброту я отплачу вам стократ. Я буду вашим вечным спутником. Это ни в коей мере вас не задержит. Вес у меня небольшой, я не займу много места. Искать меня долго не надо. Я лежу позади останков моего тела. Я черепная коробка в форме полированного шара. Я буду хорошо смотреться на каминной полке. Я буду разговорным устройством. Вы найдете мне множество применений. В одинокие ваши часы, когда у вас возникнет такая потребность, мы вдвоем будем вести поучительные и развлекательные беседы. У меня мощный мозг, и я сведущ в логике. По временам я охотно выступлю вашим советчиком. И навсегда останусь вам другом, исполненным верности и признательности…»
– Нет уж, спасибо, – бросил Коркоран, поворачиваясь на каблуках и направляясь к времялету.
За его спиной монстр-убийца продолжал плакаться, упрашивать, заклинать, сулить златые горы. Затем мольбы оборвались, и на Коркорана обрушились волны ненависти:
«Ты грязный, слизистый сукин сын! Я тебе этого не забуду! Рано или поздно я до тебя доберусь! Я еще попляшу на твоих костях!..»
Коркоран, нимало не испугавшись, знай себе шагал к машине.
Проснулся Бун от прикосновения холодного носа. Попытался сесть прямо, но нога завопила благим матом, и вырвавшийся из глотки ответный вопль едва не удушил его. Волк, подвывая, отпрянул в сторону. Вся южная половина неба была усыпана яркими равнодушными звездами. Одежда пропиталась тяжелой ледяной росой.
