Выговорившись, он рухнул обратно на стул, тяжело дыша. Его компаньоны по карточной игре уже испарились, тихо выскользнув за дверь. В комнате остались только мы трое.
— А мост… — продолжал он уже тише, обреченно махнув рукой. — Что мост? Да, из сырого леса, каюсь! Из зелени, только из-под топора! А где я тебе, барин, на такие гроши дуб мореный возьму? Я его что, из воздуха рожу? Что было, из того и лепил. Лучше так, чем никак…
Он замолчал, уронив голову на грудь. В наступившей тишине было слышно лишь его тяжелое, всхлипывающее дыхание.
— Все как есть правда — вот тебе истинный крест! — вдруг поддержал своего хозяина молчавший доселе слуга и таращившийся на нас.
— Что ж, — произнес я вполне мирным тоном. — Разговор у нас получается душевный, Ерофей Пафнутьич. Может, выпьем по такому случаю? Горло промочить никогда ведь не помешает?
Солодовников поднял на меня свои заплаканные поросячьи глазки, в которых смешались удивление, надежда и недоверие. Не ожидая ответа, я подошел к столу, взял чистый стакан, плеснул себе водки из ближайшей бутылки и передвинул ее купцу.
— Угощайтесь.
Он посмотрел на меня, потом на бутылку, и рука его, дрожа, потянулась к стакану. Налив себе почти до краев, купец махом осушил его, крякнув так, словно проглотил раскаленный безмен.
Я сделал небольшой глоток и поставил стакан. В этот момент мой взгляд зацепился за деталь, которую я упустил ранее. Из-под расстегнутых ворот его малиновой рубахи виднелся медный крест, болтающийся на толстой, просмоленной солнцем шее. Оп-па. А крестик-то — старообрядческий!
— А крест-то у тебя правильный, Пафнутич, — сказал я тихо, но так, чтобы он услышал. — По-истинному веруешь, по-старому!
Он вздрогнул и торопливо прикрыл крест широченной ладонью.
— Только ведь не по-божески ты поступаешь, раб Божий Ерофей, — продолжал я, глядя ему прямо в глаза. — Не по-христиански. Веруешь в Бога, а дела творишь бесовские. Вот мост этот… — Я сделал паузу. — Построил ты его из сырого леса, сам знаешь. А ну как рухнет он под тяжестью? А в поезде том — солдатики, молодые ребята, у каждого матери, отцы… Или, не дай Господь, сам государь император поедет по новой дороге инспекцию чинить… А тебя за такое, пожалуй, что и вздернут — скажут, что государственный преступник, и вся недолга. Да это ладно: жизнь-то что — тлен, была и нет. Но вот у небесного-то престола что делать будешь? Кто перед Всевышним за душу их загубленные ответ держать пойдет? Ты, Ерофей? Или французы-христопродавцы, у которых ни креста, ни совести?
Солодовников слушал, открыв рот. Мои слова, простые и бьющие в самое сердце, полное дремучей, но, конечно же, искренней веры, произвели на него куда большее впечатление, чем нападение на меня. ЭЛицо его стало пепельно-серым.
— Я… я об этом не думал, барин… — пролепетал он. — Грешен, ох, грешен…
— Все мы грешны, — примирительно сказал я. — Но один грех прощается, если человек его осознает, другой в нем коснеет и в геенну огненную идет.
Я сел напротив него за стол.
— Я работаю с людьми, которые тоже очень верят. Людьми богобоязненными, честными, купеческое слово блюдущими. Может, слышал про такого — Василий Александрович Кокорев?
При имени Кокорева глаза Солодовникова расширились. Конечно, он слышал. В мире русского купечества, особенно старообрядческого, имя Кокорева — винного откупщика, миллионщика, мецената — было легендой. Это был тот самый «свой», который добился неслыханных высот, не продав при этом веры отцов.
— Василия Александровича⁈ — переспросил он с благоговейным ужасом. — Самого⁈ Так ты… от него, что ли?
— Считай, что так, — уклончиво ответил я. — И Василий Александрович, и другие купцы московские очень недовольны тем, как иноземцы на русской земле хозяйничают. Как обманывают православный народ, как строят погибель. И мы хотим, чтобы этому был положен конец. Но для этого нам нужны доказательства их мошенничества. Нужен подробный отчет профессора Лаврова.
Солодовников слушал, и в его взгляде боролись страх перед французами и благоговение перед именем Кокорева. Он снова налил себе водки, выпил одним глотком, что было, судя по всему, делом привычным.
— Да я-то что… я-то не против… — забормотал он сквозь пьяные слезы, которые снова навернулись ему на глаза. — Пущай пишут! Мне-то что скрывать? Вся моя вина на виду, как прыщ на носу! Пущай весь мир видит, как из нас, русских, православных, эти басурмане жилы тянут! Я готов хоть завтра впустить твоих замерщиков, пусть каждый гвоздь обсчитают!
Вдруг лицо его исказилось, и он смачно грохнул пятерней по столу.
— Да только он не даст, ирод! Лягушатник этот проклятый, Дюбуа! Он тут поставлен не за стройкой наблюдать, а за тем, чтобы никто лишнего не увидел! У него свои люди, головорезы, он им платит. Чуть что — сразу за ножи хватаются. Что я против него сделаю? Он тут хозяин… пока что.
