Солодовников замолчал, уставившись в стакан. Было ясно: он сильно боится этих французских хозяев. Наш самоуверенный, жадный и набожный купец оказался между молотом и наковальней. И теперь моя задача была показать ему, что наша наковальня куда тверже, чем французский молот!
— Подумай, Ерофей Пафнутич, — сказал я, поднимаясь. — Подумай о душе своей. И о том, что Кокорев своих не бросает. А французы… они сегодня здесь, а завтра в Париже. Ищи их потом, свищи. Ну а Дюбуа этот — чую, Господь его вскорости накажет. Не выйдет он завтра на линию, вот увидишь, не выйдет!
И я направился на выход из номера, а там и все остальные.
— Ну что? — шепотом спросил Изя, когда мы спускались по лестнице.
— Он готов, — ответил я.
— Вся проблема в гребаном Дюбуа. Пока он на ногах, Солодовников и пальцем не пошевелит.
— Так что, мы устроим ему несчастный случай на производстве? — В глазах Изи промелькнул нездоровый огонек.
— Я могу поговорить с Цацкисом, чтобы он продал ему паленую водку с беленой. От такого, я тебе скажу, можно на пару дней выпасть из реальности.
— Слишком сложно, Изя. Нам нужно нечто простое, грубое, но наглядное. Чтобы на роже его все отражалось, понимаешь?
Вечером, в нашем унылом номере на постоялом дворе я подозвал к себе Рекунова. Его лицо, как всегда, было непроницаемой маской.
— Сергей Митрофанович, — начал я, глядя на пламя свечи. — У нас возникла небольшая техническая проблема. Имя ее — Дюбуа. Он мешает нам работать. Эту проблему необходимо устранить.
Рекунов не шелохнулся, но в его бесцветных глазах я на мгновение уловил какое-то подобие интереса.
— Устранить? — переспросил он, изумленно приподняв бровь. — Убить, что ли?
— Боже упаси! — Я даже слегка усмехнулся. — Зачем нам труп? Это лишние хлопоты, дознание, жандармы… Нет. Мне нужно, чтобы этот господин на пару-тройку дней слег в постель. С сильной мигренью, расстройством желудка или, скажем, душевной травмой от того, что бока намяты. Как вы этого добьетесь — ваша забота. Можете его хорошенько избить в темном переулке. Можете напоить до беспамятства и запереть где-нибудь в сарае. Можете разыграть случай ревности… Проявите фантазию! А мне главное — результат. Завтра утром его на стройке не должно быть. И послезавтра тоже, а если уж всю неделю ему будет нездоровиться, то еще лучше. Справитесь? Деньгами не обижу. Вы меня знаете!
Рекунов, слегка улыбнувшись, кивнул.
— Будет исполнено, — сказал он и так же бесшумно скрылся.
— Ой-вэй, Курила, — пробормотал Изя, когда за Рекуновым закрылась дверь. — У него физиономия, как у могильщика, который пришел замерять клиента для будущей гроба. Мне аж не по себе стало.
— Зато он надежен, как швейцарский банк, — отрезал я. — Иди спать, Изя. Завтра будет длинный день.
И действительно, завтрашний день принес хорошие новости. Рано утром, когда я еще пил свой утренний чай, в дверь тихонько постучали. Это был один из людей Рекунова.
— Француз отдыхает, — коротко доложил он с кривой усмешкой. — Вечером мусью имел неосторожность прогуляться не там. Упал в темноте, сильно ударился головой и, само собою, захворал крепко. Лежит у себя в номере, стонет. Лекарь сказал — дня три не встанет.
— Отлично, — обнаружил я. — Передайте мою благодарность и еще вот это.
И я передал ему двести рублей. Затем, не теряя времени, отправил Солодовникову послание с короткой запиской: «Французик заболел. Пора замаливать грехи». А сам направился к профессору Лаврову и инженеру Кагальницкому.
Я застал его и студентов за завтраком в том же трактире «Варшава». Вид у них был весьма унылый.
— Доброе утро, господа ученые! — бодро повторил я. — Погода сегодня не радует, но для настоящих энтузиастов науки, как вы и я, плохой погоды нет. Сегодня особый день — день, когда нам открыт путь к знаниям!
Профессор непонимающе поднял на меня глаза.
— Что вы имеете в виду, Владислав Антонович?
— Я имею в виду, что господин Дюбуа внезапно занемог. А купец Солодовников горит желанием оказать вам любую помощь в ваших изысканиях. Так что собирайте инструменты. Вас ждут мост через Двину и склады с рельсами. У вас есть дня три.
Перемена, произошедшая с ними, была поразительной. Уныние как рукой сняло. В глазах студентов снова загорелся огонь азарта и любопытства. Даже профессор Лавров выпрямился, и на его щеках проступил легкий румянец.
Через некоторое время их небольшая армия, вооруженная теодолитами, бурами и измерительными цепями, уже двигалась в сторону регулировки. А у ворот их встречал лично Ерофей Пафнутьич Солодовников, рассыпавшийся в извинениях и заверениях в своей полной лояльности. Он самолично отгонял от столичных гостей любопытных рабочих и громовым голосом просил принести им стулья, образцы материалов и даже самовар.
Началась работа. Тщательная, скрупулезная, неотвратимая, как ход времени. Я стоял в стороне вместе с Изей и Рекуновым и наблюдал за этой картиной.
Да, похоже, фактов у нас будет — завались.
Главное, чтобы их выслушали.
За три дня они сделали все, что было нужно, и мы вместе вернулись в столицу, где профессор и Кагальницкий засели за отчет.
