— С ним надо обстоятельно потолковать с глазу на глаз. Показать ему отчет Лаврова, письмо сенатора Глебова, объяснить, что дело пахнет не просто воровством, а государственной изменой. Неплохо бы и намекнуть, что у нас есть поддержка в верхах. — Он многозначительно посмотрел на меня. — И предложить ему взять все дело в свои руки, не просто наказать мошенников, а сделать ГОРЖД по-настоящему русским предприятием, с честным управлением. Уж он-то порядок наведет! У него нюх на такие дела. Ну, что скажешь, Антоныч?
Нда… Что тут сказать? Конечно, в таком деле «финансовая подушка» нам не помешает. Капитализация ГОРЖД на сегодняшний день — около ста миллионов. Даже если Кокорев решится пустить в дело половину своего восьмимиллионного состояния, а курс акций в результате нашей диверсии упадет ниже, чем мы предполагаем, все равно мы выкупим лишь несколько жалких процентов. А вот если барон решит финансировать нашу аферу — тут все изменится. Конечно, наша доля в будущем успехе тоже соразмерно уменьшится, но, черт побери, лучше съесть половину большого пирога, чем получить сущие крохи!
— Хорошо, — решил я. — Действуем, Василий Александрович. Но надо с ним осторожно — как бы не произошло утечки. Ни слова о нашем плане с биржевой атакой, ни слова о Герцене или о подставных брокерах. Для него наша цель — навести порядок, твердой рукой очистить Общество от жуликов. Представим это как деятельность по оздоровлению ГОРЖД. А как именно мы будем проводить «лечение» — это наша с вами тайна. Самому достаточно знать, что в данный момент нужно будет очень много и очень быстро покупать. Он банкир, он поймет. Чем меньше людей знает детали, тем надежнее план!
Кокорев остановился и посмотрел на меня с нескрываемым уважением.
— Хитер ты, Антоныч. Ох, хитер! Что ж, будь по-твоему. Скажу, что мы будем ждать удобного момента, когда акции просядут на дурных новостях. А уж как мы эти новости создаем — это наше с тобой дело. По рукам?
— По рукам, — сказал я.
Изя еще немного с нами посидел и ушел, а через полчаса и я покинул кабинет.
Кокорев, воодушевленный открывшимися перспективами, отправился составлять записку Штиглицу с просьбой о срочной встрече, а я вернулся в номер. Где Изя уже вовсю занимался делом, что-то выводил на листе отменной веленевой бумаги, видимо, для лучшего обзора разложенном на подоконнике. Рядом стояли пузырьки с разноцветными чернилами и прислоненная к оконному стеклу потрепанная книжица с готическим шрифтом.
— Что, Изя, осваиваешь искусство каллиграфии? — заинтересовался я, заглядывая ему через плечо.
— Тише, Курила, не мешай! — прошипел он, не отрываясь от своих занятий. — Искусству каллиграфии меня обучили раньше, чем я вылез из коротких штанишек! Ой-вэй, это будет не паспорт, это будет песня! Ода австрийской бюрократии! Смотри, какой орел! А какой вензель! Сам кронпринц Рудольф обзавидуется!
Я присмотрелся. На листе красовалась искусно выполненная копия герба Австрийской империи.
— Где ты этому научился? — не удержался я от вопроса.
— Ой, где-где… В Одессе! — небрежно махнул он рукой. — У нас на Малой Арнаутской любой мальчишка может нарисовать тебе диплом об окончании Сорбонны или купчую на половину Молдаванки. Невежественный люди называют это мастырить липу, а на самом деле это высокое искусство! Так, теперь подпись… Главное, чтобы она была неразборчивой и с росчерком, как будто ее ставил очень важный, но вечно пьяный чиновник. Вот так! Вуаля!
Он с гордостью откинулся на спинку стула, любуясь своим творчеством.
— Теперь осталось состарить бумагу чайной заваркой, положить для достоверности пару клякс — и можно поехать хоть к английской королеве. Она еще таки спасибо скажет за оказанную честь!
— Справишься за два дня? — спросил я.
— За два дня я тебе могу сделать паспорт на любое имя, с личной рекомендацией от герцога Веллингтона! — фыркнула Изя. — Ой-вэй, не мешай уже, дай человеку творить!
Оставив художника наедине со своими музами, я завалился спать.
И поутру после завтра отправился с Кокоревым на Английскую набережную, в особняк барона Штиглица. В отличие от первого моего визита, на этот раз мы были приняты почти без промедления. Имя Кокорева в деловых кругах действовало как волшебный ключ, отпирающий любые двери.
Барон встретил нас в своем неизменном строгом сюртуке, сухой и подтянутый, как старый прусский генерал. Он обратился ко мне как к старому знакомому и дружески пожал руку Кокореву.
— Чем обязаны, Василий Александрович? — спросил он без лишних предисловий, указывая нам на кресла. — Ваша записка была весьма интригующей!
Кокорев не стал ходить вокруг да около. Он грузно, как медведь, уселся в жалобно скрипнувшее под ним кресло и начал пламенную речь о бесчинствах иноземцев и о том, что пора наводить порядок.
