— Сударь, — сказал я, отставив бокал и глядя ему прямо в глаза. — Я подданный Австрийской империи, но по духу и делам русский. Я имею честь вести свои предприятия в Российской империи и считаю за счастье говорить на языке страны, ставшей мне второй родиной. Если вам будет угодно, мы можем продолжить наш разговор по-французски, как это принято в любом приличном обществе Европы, или по-русски, на языке этой великой страны, в самом сердце которой мы имеем честь находиться, и который, как я вижу, вам прекрасно знаком. Но ни на каком ином языке я говорить не намерен.
Моя тирада была рассчитана идеально. Патриотизм, лояльность, легкое аристократическое высокомерие — именно то, что должно было прийтись по вкусу моим сотрапезникам. Гусар одобрительно кашлянул в усы, Савва Мамонтов презрительно улыбнулся, а в глазах князя вдруг блеснул веселый огонек.
Мой оппонент побледнел от гнева, в глазах его я увидел с трудом сдерживаемое бешенство.
— Прошу прощения, — процедил он сквозь зубы. — Очевидно, я ошибся.
Он резко развернулся и, не прощаясь, быстрым шагом скрылся в толпе.
— Браво, Тарановский! Блестяще! — расхохотался Оболенский. — Вы только что отшили пана Сакульского! Это местный маньяк-патриот, ищет по всей Москве сочувствующих их безнадежному делу. Вы дали ему отличный урок! За это стоит выпить! За Россию и за ее верных сынов, где бы они ни родились!
Мы, разумеется, подняли бокалы, а потом сделали это еще не раз, но легкая и беззаботная атмосфера куда-то испарилась. Мы быстро закончили обед, и я, сославшись на неотложные дела, распрощался с князем Оболенским и его компанией. Настало время для настоящей работы: пора было встречать Кокорева.
Я решил не ждать его в гостинице, а встретить прямо у поезда. Нижегородский вокзал, конечная точка новой железной дороги, гудел, как растревоженный улей. Клубы пара от остывающего паровоза, пронзительные свистки, крики носильщиков, суета встречающих и приезжающих — все смешалось в единый хаотичный гул. Я стоял чуть в стороне, у колонны, наблюдая, как из вагонов высыпается пестрая публика: купцы в добротных суконных пальто, чиновники в форменных шинелях, дамы с саквояжами.
И именно в этой толчее я впервые его заметил.
Это был абсолютно ничем не примечательный человек. Среднего роста, в недорогом, но приличном пальто, с серым, невыразительным лицом. Сначала я увидел его у газетного киоска, потом он мелькнул у багажного отделения. Он не делал ничего подозрительного, что самое интересное, даже не смотрел в мою сторону. Но у меня вдруг возникло ощущение… даже не знаю, как его передать. Будто бы на сапоге у меня повис шмат глины, и я никак не могу его стряхнуть. Мое чутье, отточенное годами в службе безопасности, било тревогу. Уж очень подозрительно выглядел этот субъект, чересчур ненавязчиво вертелся вокруг меня, слишком профессионально использовал толпу как прикрытие, то исчезая за спинами пассажиров, то снова появляясь в поле зрения, но уже в другом месте. Определенно, это был хвост — профессиональный, осторожный, опытный соглядатай.
Вскоре в толпе выходящих на перрон пассажиров показалась и внушительная фигура Кокорева. С окладистой бородой, в цилиндре и дорогом сюртуке, он двигался неспешно, с достоинством хозяина жизни. За ним семенил приказчик с багажом.
— Владислав Антонович! — гулко прогремел он, заметив меня. — Рад видеть! Не ожидал такой встречи прямо у вагона. Порадовали вы меня, старика!
— Просто решил не терять времени, Василий Александрович, — ответил я, крепко пожимая его руку.
Мы вышли на привокзальную площадь, где извозчики, щелкая кнутами и горяча своих кляч, наперебой предлагали услуги. Купец придирчиво осмотрел упряжки и выбрал ту, где лошади были, по его мнению, наиболее резвы и упитанны.
— В контору! На Ильинку! — скомандовал Кокорев, и мы уселись в пролетку.
Извозчик лихо гикнул, и наш экипаж тронулся, вливаясь в шумный поток московского движения. Я мельком оглянулся и увидел, как мой серый знакомый, ничуть не мешкая, подскочил к другому извозчику, что-то коротко ему бросил, и они тронулись следом за нами, держась на почтительном расстоянии.
Инстинкт требовал немедленно действовать: приказать извозчику гнать, попытаться оторваться, запутать след в лабиринте переулков. Но разум говорил иное. Я не знал, кто это. Люди пана Сакульского? Вряд ли. Те действовали бы более прямолинейно, да и зачем я ему сдался? Конкуренты Кокорева? Возможно. А может, и кое-кто посерьезнее. Полиция? Третье отделение?
Так, что же делать? Наверное, прежде всего, не паниковать. Сейчас любая попытка оторваться была бы признанием того, что мне есть что скрывать, да и Кокорев может зря всполошиться. Нет. Лучше сделать вид, что я ничего не заметил. Позволить им пока следить, изучить повадки, попытаться понять, кто они и чего хотят. На войне лучший способ победить врага — это сначала дать ему поверить, что ты его не видишь.
— Что-то не так, Владислав Антонович? — заметил мое напряжение Кокорев, внимательно глядя.
