Вином бы еще запить, да нельзя — у нас до начала наступления сухой закон. Испанцы бухтят, добровольцы ропщут, но иначе никак. Дисциплина — наше самое слабое место. Как ни бьются Хосе и Панчо, бойцы постоянно норовят выкинуть фортель.
В ночной тишине за машинами зажурчала струя, очередной разгильдяй отливает не в оборудованном туалете, а где ни попадя. А, нет — дотянуло запашком бензина, это он горючку сливает.
— Ларри, пошли!
Ларри выхватил из костра головню, помахал ей в воздухе, разжигая в факел. Правильно, батареи фонарей надо беречь, мы не в Нью-Йорке и даже не в Овьедо.
Прокравшись за машины, бойца не обнаружили, но Ларри ткнул за соседний бокс, где разгорался огонь. Вокруг него толпилось человек шесть, сменившихся с караула, один сматывал телефонные провода. Понятненько, на посты с зажигалками и спичками не пускают, чтобы не курили, так они политые бензином дрова поджигают искрой от батареи. Хосе еще жаловался на утечку горючего, мы на парагвайцев думали, а тут такое.
— Что происходит? — задал я дурацкий по форме вопрос.
— Замерзли, греемся, — прозвучал не менее дурацкий ответ.
— Это в двадцать пять градусов?
Тут в декабре лето, ночью редко опускается до двадцати, а днем может жахнуть сорок пять.
— А телефон ты зачем отключил?
— Мы воевать ехали, а не по телефону разговаривать!
Сказочные долбоклюи. Сплошной апломб и революционная сознательность.
— Понятно, чья рота?
— Хавьера, — подсказал Ларри.
— Зови его.
Хавьер явился вместе с Хосе.
— Твои бойцы отключили телефон. С этого дня рота действует без связи, только с посыльными.
— Как же… — вытянулось лицо у астурийца.
— Вот так, — я развернулся и пошел обратно, с удовлетворением слушая за спиной шипение Хосе.
Вот учишь дураков, учишь, как об стену горох. Ничего, настоящий бой все на свои места расставит, до всех достучится. Кого не убьют, разумеется.
У нашего костра насытившиеся лениво перебрасывались словами.
— Жаль, реки тут нет…
— Помыться?
— Не, рыбки наловить…
— Да, рыба тут отменная, сама на крючок лезет. Потом наловим, а пока жаб приручай. Как там твоя?
— Пусечка молодец, сожрала всех тараканов и прочих тварей в палатке.
— Смотри, как бы ее саму муравьи не сожрали.
Жабы тут здоровенные, днем они забивались в дальние уголки палаток и дремали, а по ночам выходили на охоту. Когда до личного состава экспедиции дошло, что это животина полезная, их начали подкармливать, беречь и хвастаться их подвигами.
— Эй, кончайте разговоры! Всем отбой, завтра выступаем до рассвета!
Через полчаса командиры загнали бойцов спать и лагерную тишину нарушали только шаги часовых и звуки храпа.
А я ворочался, вытряхивал недоеденных жабами насекомых из походной койки и думал — блин, как же меня сюда занесло? Ну ладно загремел из XXI века в 1920 год, так к богатым родителям, живи и радуйся! Тем более, закончил Массачусетский технологический институт с репутацией юного гения, поднял немерянные деньги в 1929 году на обвале Черного вторника, завел хороших друзей, выжил в зарубе с гангстерами, женился… Сидел бы себе в Нью-Йорке, помогал потихоньку Советам да наслаждался жизнью. Или того лучше — пролез бы в команду Рузвельта и переиграл всю Вторую мировую… Блин, да один радар, сделанный с моей подачи Терменом, передать в СССР, и все, совесть спокойна!
Нет, пепел Клааса стучал в мое сердце — прадед в Испании погиб, под Мадридом. А его двоюродный брат, моряк, служил в Валенсии советником. Вот я и придумал себе идею-фикс — заземлить легион «Кондор», сбить темпы разработки блицкрига. Для этого «изобретения» делал, заводы в Овьедо и Барселоне строил, подгребал акции военно-промышленных компаний США, перевез в Испанию Нестора Махно, чтобы из разгильдяев-анархистов сделать боеспособную силу… Ага, из этих «я не по телефону разговаривать сюда ехал», вон они, храпят.
А я за каким хреном приперся? Что мешало отдавать общие указания издалека? Конечно, если хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам, но, может быть, поэтому мои фирмы в XXI веке и не взлетали?
Сквозь полудрему всплыла Габриэла. Она стояла на крылечке учительского домика в Оспитальет, пригороде Барселоны, а у ее ног лежал Цезарь, испанский мастиф, которого Габи забрала при нашем расставании…
В сердце воткнулась остренькая иголочка — Габи… Женат я в силу обстоятельств, женщины у меня есть, а вот любви нет.
Так и задремал, только для того, чтобы через минуту вскинуться от шепота Ларри «Подъем!». Глянул на часы — нет, не минута, часов пять поспал.
Вокруг поднимался лагерь, бойцы умывались мутной водой и готовились к переходу — через три часа, перед самым рассветом, мы должны появиться на позициях как можно более неожиданно для боливийцев. Так задумал генерал Эстегаррибия, а я не стал спорить — на марше всяко видно, кто чего стоит.
