— Да-а, не так я себе представлял капиталистическую эксплуатацию, совсем не так. Это же соцгород, как в Сталинграде или Магнитогорске!
— Даже получше, — поправил негустые усы советник полпреда.
На этом фоне делегация по инерции продолжала выдуривать снижение цены, а Ося мысленно хохотал — он вообще имел инструкцию отдать хоть даром, лишь бы добиться обучения в СССР двух-трех сотен специалистов.
Договорились быстро и разошлись довольные — внешне Ося сохранял вид, что ужасно продешевил, но внутренне ликовал, вспоминая слова своего преподавателя из коммерческого училища в Одессе:
— Сделка считается успешной, если обе стороны убеждены, что надули друг друга!
И совсем подскочило настроение, когда Ривера, сметая с дороги охрану и референтов, ураганом вломился к Осе и потребовал измерительный инструмент, помощников и материалы — он будет делать мурал, которого еще не видел свет!
После первых двух атак Хосе и я убедились, что боливийцам нас не сдвинуть. Сыграли и минирование обходных троп, и наличие нескольких бронемашин, которые Дуррути использовал как подвижный резерв на угрожаемых направлениях, и высокая плотность пулеметов, и вовремя отрытые окопы.
Штаб запросил нашего мнения — мы честно сказали, что продержимся, лишь бы хватило патронов и снарядов.
— Генерал принял решение сбить 3-ю боливийскую, вам приказано обороняться.
Мы с Хосе и Панчо уткнулись в карту — если замысел сыграет, то вместо окружения нас 9-я дивизия сама окажется в мешке.
Мы закапывались в землю, слушая пальбу в пяти километрах на юго-восток, где стоял заслон, а потом в пяти километрах на северо-восток, где дивизия подполковника Меначо ударила во фланг 3-й боливийской.
К исходу третьих суток боев самая лучшая, самая многочисленная и самая вооруженная 9-я дивизия боливийцев — шесть полков при батарее артиллерии и батальоне саперов общим числом четырнадцать тысяч человек — оказалась в котле.
Еще через три дня мы принимали ее капитуляцию, и это означало, что после второго крупного поражения у боливийцев практически нет армии. Путь на север открыт.
Новый штаб «фронта» развернули в бывшем фортине Балливиан, недавно отбитом у противника, туда я перетащил нашу тыловую базу и журналистов. Там меня и догнали новости:
— Jefe, срочное радио из Асунсьона!
Потребовался я ни много ни мало послу США в Парагвае, вполне успешному писателю и активисту Демократической партии Николсону. Дипломатическую синекуру ему подпортил малолетний негодяй Джон Грандер, влезший в Парагвай с изяществом слона в посудной лавке.
— Что там? — глянул через мое плечо Панчо.
— Если отбросить экивоки и необходимые церемонии, то мне приказано валить отсюда и побыстрее.
Пока я обдумывал, что предпринять, заявился Хемингуэй и без всяких проволочек выпалил, что на него тоже надавили из Штатов, чтобы мы побыстрее убрались из Чако.
Последние сомнения развеяло сообщение от Лаврова, который утверждал, что власти США в случае неподчинения готовы лишить мистеров Вилью и Шварца американского гражданства.
— Это кто ж такой резкий, Джонни? Неужто Рокфеллеры прищемили яйца самому Рузвельту?
— Похоже, что так.
— А что с ребятами? И техникой?
— Радиостанции заберем, технику оставим. И все запасы тоже.
— Жалко…
— Конечно, — я пихнул друга в плечо, — но никто не запрещал ребятам податься добровольцами на парагвайскую службу. У нас, между прочим, демократия!
И мы довольно заржали.
Генерал Эстигаррибия неожиданному подарку обрадовался: одно дело, когда у тебя под рукой приключается своевольный миллионер, и совсем другое — когда добровольческая часть в прямом подчинении.
И буквально через неделю, когда мы уже в Асунсьоне визитировали посла и готовились к отъезду, бросил посаженную на наши «Атланты» пехоту вперед, не дожидаясь, кода наступит сезон дождей и раскиснут дороги.
В конце апреля в Буэнос-Айресе нас догнала весть — дивизия Франко достигла реки Парапети, исторической границы Боливии и нависла над Камири, единственным нефтяным участком на все Чако. Боливия запросила мира и согласилась передать вопрос о границе в международный арбитраж.
Больше всего по этому поводу убивался Сева Марченко. Он летал гонять боливийцев чуть ли не ежедневно, но такого головокружительного успеха, как над Алиуатой, больше не достиг. Правда, парагвайцы чуть было не обратили победу в поражение, когда угробили при посадке два своих Потеза, но летчики выжили, а из двух самолетов собрали один.
Сева за все остальное время обзавелся четвертым значком «за сбитого», а считаться асом можно только начиная с пяти!
— Ну что им стоило еще недельку повоевать! — горевал Сева, догнавший нас на Аэрокобре.
— У тебя четыре сбитых лично и еще четыре в группе, — утешил я его маленькой хитростью, и Сева даже распрямился.
Самолет его, чтобы не тащить назад в Испанию, сдали майору Перону для испытаний, а сами принялись ждать прихода Lady Hutton. Я потихоньку шерстил подшивки газет, наверстывая упущенные новости и офигевал от событий в мире: на Кубе переворот, в Австрии неудачное восстание шуцбунда, в Никарагуа расстрелян Сандино, в Эстонии переворот…
