Константин Иванович имел веские основания гордиться рядом своих решений, определивших его судьбу. Разговоры куда более значительные, соблазнительные вели с ним лица, впоследствии разоблаченные как члены подпольной антисоветской организации «Промпартия». И хотя Константину Ивановичу нравилась идея государства, во главе которого должны были бы стоять инженеры, хотя ему льстило, что люди, по масштабу значительно более крупные, чем он сам, говорили с ним, как с возможным кандидатом на пост министра в правительстве инженеров, Константин Иванович все же тогда не пошел с «Промпартией», решил довольствоваться своим положением технического директора завода.
— Чувство реального, — сказал Студенецкий, — вот что всегда удерживает меня от того, чтобы думать о джиннах всерьез. Джинны теперь не в моде у нас в стране, мистер Френсис. В СССР процветает материалистическое течение мысли, а плыть следует по течению.
Лесть собеседника и собственные размышления привели Константина Ивановича в очень бодрое состояние.
— Да и вообще учтите, мистер Френсис: обладание джинном может иметь последствия не всегда благие для обладателя. Повторяю: учтите это. Я расскажу вам для примера одну поучительную историю, совершенно в вашем духе… гм, гм… бам, бам… Итак, — откашлявшись, продолжал Студенецкий, — жил-был один бедняк. «Хочу корову!» — крикнул он, едва джинн успел выскочить из бутылки. Бедняк получил корову. Но у соседа появилось сразу две. Бедняк потребовал лошадь и получил ее. Но сосед получил две. И чего бы ни захотел бедняк, вернее — бывший бедняк, соседу доставалось это же самое в удвоенном количестве. «Почему это так?» — спросил бывший бедняк своего джинна. — «Потому, господин мой, что я служу также и твоему соседу, а ему на роду написано получать всего против тебя вдвойне». — «О, джинн, — сказал тогда наш герой, — сделай так, что бы у меня лопнул один глаз!»
Тут Константин Иванович, по обыкновению, немного помолчал, чтобы дать возможность собеседнику полностью оценить новеллу о джинне.
— Увы, мистер Френсис, — выдержав паузу, вздохнул Студенецкий, — это так. Вы сами изволили заметить, что все мы люди, только люди. И я, как и многие, созданные господом богом из глины, завистлив, мстителен, зол. Мне опасно иметь джинна.
Константин Иванович затормозил. Машина остановилась напротив гостиницы «Астория». Френсис простился, спрыгнул на тротуар, прихлопнул дверцу машины и направился к подъезду. Студенецкий поехал дальше. Он вел машину, напевая свою любимую песенку:
Он проехал по той улице, где стоял его дом, но не остановил здесь своей машины. По пятницам он возвращался домой поздно.
Константин Иванович покровительствовал одной очень приятной внешне и утонченно воспитанной юной даме, которая имела пристрастие к литературе и под руководством Муравейского вырабатывала свое мировоззрение, о чем, впрочем, Константин Иванович не был осведомлен. Дама знала многих современных поэтов и прекрасно декламировала. Техническому директору электровакуумного предприятия особенно нравились в ее исполнении стихи поэта Василия Каменского:
Один вечер в неделю Константин Иванович позволял себе отдохнуть от завода, от домашних забот, отвлечься от прозы и насладиться поэзией. За поэзией было забронировано время от 20 часов 00 минут по пятницам.
В субботу утром, за завтраком, он с добродушной покорностью слушал жалобы Натальи Владимировны:
— У меня опять начинается мигрень… Ваш носовой платок пахнет ужасно… Невыносимые духи, вульгарный запах…
— Невыносимо вульгарный запах, вульгарный запах… — напевал Константин Иванович, обдумывая по дороге на завод свой вчерашний разговор с Френсисом. — Да, все это скверно пахнет.
Френсис иногда обедал у технического директора, посещал концерты по его абонементу. Вполне возможно, ему приходилось выслушивать сетования Натальи Владимировны.
Студенецкий так живо представил себе голос и выражение лица, с которыми его жена могла бы жаловаться Френсису, что опомнился только, когда услышал резкие свистки и увидел бежавшего наперерез его машине регулировщика движения.
«Нет, — решил Константин Иванович, опустив в карман штрафную квитанцию, — с этим надо покончить…»
На совещании по магнетрону в кабинете Жукова главный технолог завода Фогель предложил Мочалову: «Берите Веснина к себе в институт!»
Веснин не придал значения этой реплике. Мало ли что говорят в пылу спора. Важен был результат совещания — магнетронные работы получили официальное признание.
Иначе отнесся к восклицанию главного технолога Дымов. Он считал, что этим оскорблен весь коллектив заводской лаборатории. Дымова тревожила мысль, что Веснин после восклицания Фогеля, возможно, и в самом деле захочет покинуть завод.
Несколько дней спустя после совещания Дымов подошел к Веснину.
