«Чтобы получить большую мощность, — размышлял Веснин, — надо заставить электронный вихрь быстрее вращаться среди кольца резонаторов. Надо увеличить размеры этого кольца резонаторов, не увеличивая при этом длины волны. Надо перейти к прибору с еще большим отношением размеров к длине волны, чем это было до сих пор… Это ясно… Но чтобы убыстрить движение электронов, надо повысить напряжение питания магнетрона…»
Дойдя до этого места своих рассуждений, Веснин застонал, как от сильной зубной боли. Соседи по вагону с удивлением обернулись к нему.
«К чему все эти догадки и рассуждения! — думал он. — Умозаключениями ничего не решить. Нужны новые опыты. А для новых опытов нужно совершенно новое оборудование, новые источники питания… Все, что мы строили до сих пор, — это детские игрушки по сравнению с тем, что надо было бы построить… А если и построим, то совершенно неизвестно еще, как все это применить…»
Горбачев после ухода Веснина также долго продумывал свою беседу с ним. Горбачев был искренне и непоколебимо убежден, что магнетрон пока непригоден для целей радиообнаружения, радиолокации.
«Как жаль, что столько труда, столько прекрасной инженерной выдумки потрачено на неверный принцип! — размышлял Евгений Кузьмич после ухода Веснина. — Он очень талантлив и хорошо знает производство. В его годы я был куда глупее и менее эрудирован… Жаль, что мне не удалось уговорить его работать с нами».
Ни Горбачев, ни Веснин не предполагали, что им еще придется работать в тесном контакте друг с другом и что десять лет спустя после этой первой беседы на ионосферной станции они оба, как руководители коллектива, будут награждены вместе с этим коллективом за разработку нового типа радиолокатора с магнетронным генератором.
Профессор Иван Петрович Петров узнал ее, поцеловал ей руку. Он очень мало говорил во время осмотра и не навязывал ей никаких советов. На ее вопрос относительно возможности хирургического вмешательства ответил:
— Об искусстве хирурга судят по тем операциям, которых он не сделал.
За окном видно было небо, прозрачное и синее, каким оно бывает в Ленинграде в ясные холодные осенние дни.
— В этом году стоит прекрасная, сухая осень, — сказала Лариса Евгеньевна.
— Удивительно долгим и золотым было бабье лето, — подхватил Иван Петрович. — Настоящая левитановская золотая осень.
Он налил воды в электрический чайник, включил его, выдвинул на середину кабинета маленький круглый столик, покрыл его салфеткой, поставил чашки, сахар, вазу с печеньем.
— Позвольте! — вдруг потер свой подбородок Иван Петрович. — А ведь в этом же кабинете, за этим же столиком вы уже изволили однажды пить у меня чай. Вместе с супругом! Сергей Павлович сидел от вас по правую руку. Вы приходили тогда поздравить меня с защитой магистерской диссертации. Вот он, этот подстаканник. По сей день… по сей день мой стакан всегда стоит только в нем…
Сквозь слезы смотрела Лариса Евгеньевна на этот массивный серебряный подстаканник. Год, месяц и число были выгравированы под затейливой монограммой.
— Это было четверть века назад, — вздохнул Петров. — Через год у вас родилась дочь.
— Верочка! — улыбнулась, отирая слезы, Лариса Евгеньевна. — А теперь моей самой младшей, Наденьке, уже девятнадцать лет.
— Сын, стало быть, у вас средний. Он очень, очень похож на вас!
Иван Петрович был счастлив видеть, как расцвела от радости его гостья.
Он был доволен, что запомнил этого молодого человека, ее сына — настолько, по крайней мере, чтобы с чистой совестью сделать комплимент хотя бы его внешности.
Во все время чаепития Иван Петрович был непроницаемо жизнерадостен.
— Мои милые дамы, жена и дочь, убежали отсюда на дачу. Им показалось, что у маленького коклюш. Зять ездит туда прямо со службы, а я, признаться, решил за это время немного подогнать работу над учебником, — рассказывал Иван Петрович. — Да, — спохватился он, — я вам порошочки пропишу, замечательные, болеутоляющие… Там папаверинчик… Очень хорошо действуют…
В его практике были случаи, когда при аналогичных обстоятельствах делались попытки произвести операцию и приходилось потом зашивать разрез, так ничего и не сделав. Иван Петрович считал, что в данном случае хирургическое вмешательство могло бы только ускорить развязку. Возможно, он ошибался. Но таково было его глубокое убеждение. Он бывал во всех случаях жизни верен своим убеждениям.
«Это то немногое, что нам остается при нашем полном невежестве в вопросах патофизиологии», — говорил он своим ученикам.
Он всегда предпочитал предоставить организму максимальный покой.
«Рано или поздно мы все должны умереть, — объяснял он свою позицию молодым врачам. — Так уж лучше пусть больной живет сколько ему положено, чем ради эфемерной надежды рисковать укорочением недолгого срока, ему оставшегося. Я уж не говорю о физических страданиях, сопряженных со всяким насильственным вмешательством».
— Покойный супруг ваш, Сергей Павлович, обладал довольно красивым голосом! — весело говорил Иван Петрович, хлопоча вокруг чайного стола. — Говорят, это передается по наследству. Так, например, все Бахи были музыканты…
