Возможно, решение, которое она приняла, было жестоко. Но оно, как ей казалось, было единственным разумным при сложившихся обстоятельствах.
Теперь она заторопилась домой, в Киев. Словно оправдываясь в этой своей поспешности, Лариса Евгеньевна говорила сыну:
— Я нужна Верочке. Она не умеет поставить себя в границы, отделить себя от своих учеников. Ученики, конечно, должны быть уверены в том, что учитель их лучший товарищ, но учитель не должен забывать того, что он прежде всего воспитатель. Ставить себя на равную ногу с детьми, как это делает Вера, нельзя. Она считает, что мои взгляды устарели, потому что еще не научилась во время урока слышать не только детей, но и самое себя.
Веснин слушал эти рассуждения с интересом. Перед ним раскрывался мир новых для него понятий и отношений. Он до сих пор не думал о специфике работы своей матери. Она обычно дома не говорила о своих делах в школе.
— Вера, — продолжала мать, — еще не усвоила того, что учитель, подобно актеру, всегда на виду. Каждый жест, взгляд, интонация педагога учитываются и получают беспощадную оценку. Дети не знают снисхождения. А Вера способна прийти в класс, не посмотревшись предварительно в зеркало. Любимым учителям подражают, а если дети будут подражать ее манере вздергивать головой и откидывать этим жестом волосы со лба…
Володя живо представил себе Веру с ее резкими, мальчишескими манерами и рассмеялся…
И вот наступил день отъезда.
Мать шла по перрону, всматриваясь в номера вагонов. Сын шел за ней с чемоданом. Он старался приноровить свой шаг к ее походке.
Мать обернулась:
— Вот мой вагон.
Лариса Евгеньевна чувствовала, что силы покидают ее. Расставаясь с матерью, Веснин не знал, что видит ее в последний раз.
— Мама, а Толя Сидоренко так и не объявился?
— Он прислал нам полгода назад письмо. Спрашивал о тебе, обещал непременно побывать в Киеве. Писал, что окончил авиационную школу и работает в исследовательском институте. А вот адрес свой сообщить позабыл…
Поезд тронулся…
Вернувшись с вокзала домой, Веснин занялся своими бумагами. Это были те самые записки, о которых Рогов говорил, что они не хуже научных обзоров, публикуемых в сборниках Академии наук. Веснину стыдно было смотреть сейчас на эти хваленые записки, даже свой собственный, такой чистенький и разборчивый почерк казался ему сейчас почерком идиота.
«Если бы вместо всей этой ненужной писанины я занялся бы тогда изучением статей Горбачева, — говорил себе Веснин, — то, возможно, я не ухлопал бы столько средств, не потерял бы столько времени на выполнение никому не нужного прибора».
Он встал и зашагал по комнате. На знаменитом царском кресле лежала газета и моток шпагата. Подняв газету, Веснин увидел комплект журнала
Довольно поздно, именно только на 19-м году, я начал несколько учиться игре на фортепиано и потом читал различные сочинения о музыкальном искусстве, причем я нашел, что физико-математические обоснования его были обработаны гораздо недостаточнее, чем другие отрасли естествознания, поэтому я думал, что здесь всего более можно сделать открытий.
— «Довольно поздно — на девятнадцатом году»! — повторил Веснин. — А мне уже двадцать два… Я должен немедленно позвонить Мочалову, — решил он. — Надо сейчас же что-то предпринять».
Когда из коммутатора ГЭРИ ответили «Готово», Веснин с волнением ожидал услышать знакомый женский голос, сообщающий, что «Александр Васильевич занят», и он вздрогнул от неожиданности, когда ему ответили басом:
— Академика Мочалова?.. Кто спрашивает?.. Инженер Веснин?.. С завода, из лаборатории? Запишем: инженер Веснин Владимир Сергеевич. Когда здесь будет Александр Васильевич Мочалов?.. Нам еще ничего не известно. Всего наилучшего, Владимир Сергеевич.
Разговор показался Веснину несколько странным: «Возможно, трубку брал человек случайный, не имеющий прямого отношения к институту».
Несколько дней спустя Веснин отважился позвонить еще раз.
Когда он назвал себя, чей-то приглушенный ладонью голос торопливо ответил:
