Весь вечер Веснин рисовал красно-синим карандашом варианты конструкции магнетрона с кольцами связи.
«Единичный резонатор имеет только одну частоту колебаний, а система из нескольких резонаторов отзывается на целый спектр частот, — писал он в пояснение к чертежу. — Поэтому генератор с многорезонаторной системой может возбуждаться на любой из этих частот. Возможны неожиданные перескоки с одной частоты на другую. Кольца связи выделяют из спектра частот, присущего многорезонаторной системе, основную полезную частоту, отделяют ее от других, паразитных частот. Мощность колебаний можно будет резко увеличить, не боясь теперь перескоков частот…»
Было очень тихо. Мухартов, тоненько присапывая носом, дремал. Его большие руки с узловатыми жилами лежали на сером с красной искрой штучном жилете.
Широкую грудь Ильи Федоровича пересекала массивная цепь из сплава, известного в годы до первой мировой войны под названием «американского золота». Справа цепь ныряла в кармашек жилета, в котором покоились большие старомодные часы в форме луковицы. Часы эти заводились маленьким ключиком, который висел на цепочке с левой стороны жилета. Веснин сейчас впервые заметил, что к часовой цепочке прикреплено также еще и колечко с тремя брелоками: плоский якорь — символ
Веснин снова взялся за карандаш.
«.. Кольца связи между отдельными резонаторами магнетрона, — писал он, — можно выполнить в виде проволочных перемычек…
Разные системы колец будут по-разному разделять частоты колебаний…»
Послышалось шипенье, клокотанье, и большие стенные часы в углу комнаты пробили одиннадцать. В размышления Веснина о магнетронных кольцах связи вошло теперь и впечатление от звона, каким часы отсчитывали время: стальной пруток в часах издает густой колокольный звон, когда по нему ударяет молоточек. Звон так низок потому, что пруток закреплен только с одного конца. А если бы связать пруток «башенного боя» в нескольких точках, собственная частота колебаний резко возросла бы. Связанный пруток звенел бы тоненько, тоненько…
Веснин взглянул на свои ручные часы.
«Почему это запаздывает Муравейский? — встревожился он. — Может, пойти самому на подстанцию, проверить разъединители на высоковольтных линиях?»
В этот момент Мухартов зевнул, постучал ребром ладони по своим тщательно уложенным в сеточку усам и сладко потянулся.
— Илья Федорович, я пойду на завод — разъединители проверить.
— Да что вы, Владимир Сергеевич! Расчету нет так себя мучить. Михаил Григорьевич сказал, что сам вечером проверит. Он ведь у нас за старшего. Может, он уже и был там. Расчету нет в темноте, по грязи брести на завод. Пропуск придется нам снова заказывать. Людей, значит, ночью беспокоить… Да они же над нами еще и посмеются, — добавил Мухартов, видя, что Веснин все еще стоит в нерешительности. — «Тоже, скажут, представители, не могут между собой договориться. Главный приходит: спрашивает, пробует. Потом помощники прибегают и опять спрашивают и пробуют». Несолидно получается.
Веснин снова развернул свою тетрадку с записями. Но он уже не мог больше сосредоточиться. Он сложил свои листки, разделся и лег спать.
Уже сквозь сон он слышал шаги Муравейского, грохот передвигаемых стульев и ворчливое замечание:
— Фу-у!.. Пахнет мыслящим телом.
— Вольдемар, вы не спите? — поворочавшись на своей постели, тихо спросил Муравейский. — Знаете ли вы, что, впервые встретившись друг с другом, Станиславский и Немирович-Данченко проговорили без перерыва тридцать четыре часа? Мой разговор с Ритой, по независящим обстоятельствам, был значительно короче: не нашлось подходящей обстановки. Для всей труппы в гостинице было забронировано всего два номера: один — для мужского состава и реквизита, другой — для женского и музыкальных инструментов.
Веснин рассмеялся:
— Бедный летчик!
— Нет, Володя, скажем откровенно — летчику в данном случае просто чертовски повезло. Мы вышли на лестничную площадку, — продолжал Михаил Григорьевич, — Там прекрасный воздух, — уверяла меня синьорита Горностаева, — входная дверь не затворяется всю ночь и, кроме того, чудесный вид на город из слухового окна, там же, как она меня обнадежила, можно будет увидеть двух ее самых лучших подруг с их товарищами. Все они талантливые артисты, и я смогу прослушать, — говорила она, — в их исполнении стихи современных поэтов. «Увы, — возразил я ей, — сожалею, но я потомок хотя и опустившегося и впавшего в бедность, однако все же знатного рода. Мой отец — банкир, а мать — столбовая дворянка. Понятно, что от такого союза могло родиться только чудовище. И это чудовище — я, я, который не привык беседовать на лестничных площадках».
— Неужели так прямо и сказали?
