Во вторник 23 марта 1935 года, сразу после обеденного перерыва, Веснину позвонила Алла Кирилловна и попросила зайти к Жукову. В кабинете директора Веснин увидел светловолосого и светлоглазого человека средних лет в темно-сером пиджаке. Веснин сразу узнал его: это был тот самый товарищ Бархатов, который сидел у Студенецкого в день, когда Ронин подал заявление об уходе. Но тогда он был в военной форме со знаками различия старшего лейтенанта на петлицах и с серебряным шитьем на рукаве.
Жуков попросил Веснина сесть. Бархатов, пожав Веснину руку, передал ему пачку бумаг.
С удивлением Веснин увидел одну из копий той самой статьи о магнетронах, которую он подписал вместе с Рониным и которую отказался подписать Муравейский.
Перелистав страницы, Веснин заметил на одной из них пометки, сделанные характерным бисерным, четким почерком Студенецкого:
А дальше почти совсем стершаяся, еле различимая запись все тем же тончайшим почерком:
— Простите, — сказал Веснин, — могу я узнать, когда были сделаны эти пометки?
— Полагаю, не позже середины ноября прошлого года, — ответил Бархатов.
Веснин так сжал челюсти, что зубы скрипнули. Он побледнел.
— Полгода жизни ушло, полгода было убито на поиски нужной конструкции… — Веснин так волновался, что дальше не мог говорить.
— Курите, — пододвинул к нему коробку с папиросами Жуков.
— Спасибо, не курю, — механически ответил Веснин и продолжал: — Мы брели ощупью, спотыкались. Мы в конце концов пришли к тому… — он стукнул кулаком по столу, — к тому, что нашел нужным заметить на полях мой тогдашний оппонент. Мне эти замечания не были известны.
— Никто не ставит вам это в вину.
— Я не оправдываюсь. Я просто не могу простить… Как можно было допустить такую бесполезную, напрасную трату сил, средств! Знать, что именно следовало сделать, знать и не сказать!
— Возможно, это объяснялось надеждой на то, что будет найдено нечто еще более интересное.
Бархатов говорил спокойно, без улыбки, и Веснин не мог понять, сказал он об этой предполагаемой благородной цели всерьез или шутя.
Веснин продолжал изучать пометки на полях. Бархатов положил перед ним журнал в пестрой обложке, развернул его и указал на столбец, подчеркнутый красным карандашом.
Это был последний, мартовский номер американского журнала «Электроникс», и подчеркнут был краткий пересказ статьи Веснина и Ронина.
— Эта работа, — сказал Веснин, — была перепечатана в четырех экземплярах.
— Один у меня, — сказал Жуков. — Другой, я знаю, у Михаила Осиповича Артюхова.
— Черновик и четвертый экземпляр у меня, — почти шепотом произнес Веснин.
— Совершенно верно, — так же спокойно сказал Бархатов. — Перевод, следовательно, не мог быть сделан ни с одного из перечисленных экземпляров, ни с черновика.
Веснину казалось, что он достоин самой лютой казни за то, что до сих пор не удосужился узнать, что сталось с копией статьи, данной Студенецкому еще осенью 1934 года. Не спрашивал он об этом Константина Ивановича из-за совершенно неуместной, как он сам сейчас решил, застенчивости.
И журнал «Электроникс», и копия статьи с пометками Студенецкого прибыли на завод в пакете, отправленном из Соединенных Штатов. Пакет был адресован техническому директору и, таким образом, попал к Дымову, который состоял в этой должности вместо Студенецкого. В препроводительном письме Френсис писал:
— Попрошу вас посмотреть еще и это.
Голос Бархатова вывел Веснина из задумчивости.
Перед ним была тетрадь, от вида которой сжалось сердце. Это были страницы, которые так хорошо запомнил Веснин. Страницы, исписанные твердым квадратным почерком с наклоном вправо. Страницы, жирной ровной чертой поделенные на две части, нумерация в нижнем правом углу… Рисунок: магнетрон и летучая мышь…
