Он медленно опустил телефон и развернулся на кресле к окну. Глядя на серый вечерний город, Саблин почувствовал себя потерянным. Женщина, которую полюбил, ждёт ребёнка от другого. И он, следователь, привыкший распутывать самые сложные преступления, оказался совершенно бессилен перед этой простой, но такой болезненной правдой.
Чёрт! Зачем вообще ей позвонил?! Наверное, лучше было бы ничего не знать. Хотя… Недосказанность в отношениях с Вильхельм давила, но давала призрачную надежду, которой, как он теперь знал, и не было. Может, всё к лучшему? Следователь машинально провёл рукой по щетине на подбородке. Эмоции внутри начали стихать, и теперь он знал одно: сделал всё, что мог, высказал чувства, но вдруг понял: должен отпустить её. Ханна нашла своё счастье, и он больше не станет ей мешать.
В кабинет постучали.
Майор повернулся к двери.
— Войдите!
Заглянул дежурный оперативник.
— К вам там пришли, товарищ майор.
— Кто? — следователь посмотрел на часы. Почти десять вечера. Поздновато.
— Какой-то парень. Смирнов.
Губы Саблина невольно расползлись в улыбке. Сейчас это был как раз тот человек, которого он бы хотел увидеть.
— Пусть зайдёт!
Следователь встал и включил верхний свет.
Филипп зашёл через минуту. Он выглядел бодро и жизнерадостно.
— Привет! Как дела? Был недалеко и решил зайти. Как твоё расследование с серийным маньяком?
— Всё отлично. Мы его взяли.
— Поздравляю!
Мужчины пожали друг другу руки.
— О, кстати, — оживлённо сказал следователь, — раз уж ты здесь, хочешь взглянуть на те реликвии, что украли в Танжере? Мы нашли их в квартире убийцы. Они пока у меня, но скоро отправим их в Марокко.
— Нашли в квартире убийцы? — удивился писатель. — В Москве?
— Да. Это Савелий Нестеров.
— Господи… ничего себе! — Филипп был буквально шокирован. — Невероятно. Савелий?!
— Да, вот так иногда бывает. Так будешь смотреть?
— Конечно, если можно. С удовольствием.
Саблин поднял коробку с пола и поставил её на стол.
— Вот, здесь всё. Завтра придёт какой-то специалист, задокументировать и сфотографировать.
Писатель подошёл ближе, с интересом разглядывая артефакты. В коробке лежало несколько свитков, слабо перевязанных истлевшими кожаными шнурками. Их пергамент пожелтел от времени, и Филипп нахмурился, понимая, что они могли быть повреждены. Рядом он заметил высокие толстые свечи из тёмного воска и, наконец, несколько амулетов, выполненных из чёрного камня. Один из них, большой, мрачный, с головой шакала, ему показывала Амина в Марокко.
Внимание Смирнова вновь переключилось на свитки. Он взял один из них в руки и осторожно развернул.
— Видимо, на них те самые колдовские заклинания. Магрибские, — подражая восточному языку, следователь произнёс последнее слово с акцентом.
Филипп не отреагировал, внимательно разглядывая надписи.
— Вчера приходил эксперт. Тоже изучал их. Сказал что-то про древние легенды, пророчества… ну, всё такое. Короче, как ты любишь — чертовщина какая-то, — Саблин усмехнулся.
— Как странно, — пробормотал Филипп, не отрывая взгляда от свитка.
— Что?
— Ну… я думал, надписи будут на берберском или хотя бы на арабском.
— А они на каком? — положительные эмоции, охватившие следователя при встрече с другом, стихли.
Писатель улыбнулся в ответ, но взгляд его оставался прикованным к древним письменам.
— На набатейском.
— На каком?
— Это мёртвый язык из семьи семитских, на нём говорил ближневосточный народ набатеев в третьем веке до нашей эры. Набатейское письмо стало той основой, на которой сформировалось классическое арабское.
— А, ну теперь, конечно, понятнее. Опять ты за своё? — Саблин улыбнулся.
— Я серьёзно. Знаешь такую достопримечательность, как Петра в Иордании?
— Что-то слышал. В кино где-то показывали эту Петру. Храм в скалах.
— Вот-вот! Это была древняя столица набатеев.
— И какое они имеют отношение к Марокко в Африке?
— Без понятия.
— Может, по стаканчику перед сном? — предложил Саблин.
— А давай!
— Я только что говорил с Ханной.
— И как?
— Расскажу, идём.
Майор выключил свет и вышел из кабинета, твёрдо зная: жизнь продолжается. И он должен жить этой жизнью, наслаждаться моментом, ценить каждый день. Быть благодарным за то, что у него есть, и не жалеть о том, что ушло.