Комиссар взглянул на небо, затем на пулеметы. Они покачивались не от ветра. Нервная сеть проводов, опутавшая весь периметр, вызывала конвульсии их приводов случайными помехами.
– Пять или шесть, на что ставишь?
Я хотел ответить, но не успел. Комиссар махнул рукой.
– Беги!
Странная штука – восприятие реальности. Конечно, все это бред – никакой реальности на самом деле не существует. Но то, что мы видим и с чем живем, что заполняет наши органы чувств, оно может быть разным. Не таким, как час назад или утром, когда мы пили чай и считали, что его цвет и вкус настоящие и естественные.
И вот я бежал по лунному грунту, поднимая ночами тучи реголита, который должен был оседать мгновенно в безвоздушном пространстве. Но он кружился пушистыми облаками. А воздуха не было и впрямь. Я никак не мог заполнить им легкие. Слишком большая роскошь – тратить силы на что-то еще кроме удержания цели перед собой. Да, это и впрямь Луна. Вот даже звезды не мерцали, а холмы и уступы скал заливал мертвый яркий свет. Движения плавные, легкие и медленные внутри растянутых воспаленным от страха мозгом пяти секунд.
Слишком медленные. Вот он – сегмент забора. Слепое пятно, если не врут дельцы вроде Ильдара, делающие ставки на тех, кто по необходимости или от азарта бежит по этому холодному куску Луны.
Он не сказал, насколько большое это слепое пятно. Я обернулся, чтобы спросить.
– Все-таки пять, упаковщик.
Комиссар стоял на коленях в паре шагов от меня. Он медленно спускался, старался держаться, чтобы не завалиться на бок. Справа и слева от него оседали легкие облачка от вгрызшихся в сухую землю пуль.
– Не шевелись, придурок.
Стая дронов стремительно неслась к нам ярким густым созвездием.
– Хлебнули мы с тобой дерьма напоследок дружище, верно? – комиссар попытался закурить. – Теперь за меня и за себя хлебни чего-нибудь получше.
Смерть неприятная вещь. Даже на Луне. Пуля вырвала кусок его небритой щеки, отчего улыбка превратилась в зловещий оскал. Но каким-то чудом от все еще держал сигарету в зубах.
Мне не тронул ни один дрон. Они не видели ни меня ни слепого пятна. Комиссар и в этот раз, как и всегда, был чертовски прав.
***
– Я проявил к тебе хреново милосердие, придурок!
Парень валялся на земле, держась ладонью за сломанный нос, из которого лилось как из пробитой фляги. Остальные отступили, молча держась за полупустые бутылки. Всучить мне «приз» в виде мятой десятки больше никто не решался. Парни с цветными волосами и смуглые девушки с монгольскими глазами провожали меня тишиной. За их спинами жужжал и грохотал Тир. Но скоро все успокоилось. К тому времени я был уже далеко.
Никто не пытался меня схватить. Патрулям я был безразличен сегодня, как и пьяному сброду, вываливающемуся из бара.
– Полный стакан и сигареты, – буркнул я бармену и положил на стойку остатки денег – рваную купюру и немного мелочи.
– Тут не копти, не продохнуть, – заметил бармен, сунув мне синюю пачку.
– Иди к черту!
Я выпил акаши как стакан компота, вытер ладонью пыльное лицо.
– Ильдар здесь?
Бармен пожал плечами, убирая стакан.
Ильдар был здесь. Крутился возле девочек в светлых джинсах у окна, где еще вчера мы с Алиной пытались в кои веки говорить по душам. И, кажется, я назвал ее шлюхой. Комиссар не простил бы мне такого.
– Ильдар! – я оттащил его от любопытных девочек почти за шиворот.
– Эй! Какого хрена?
– Где Алина?
Он осмотрел мою куртку, кажется, что-то понял и уважительно кивнул.
– Дашь попрощаться с моими подружками? Пара секунд. И мы пойдем.
– Работа?
– Типа того. Любовь.
До гостиницы он молчал, хотя раньше его было не заткнуть.
Кто-то починил вывеску и теперь на ней не горела только одна буква. Все равно не прочитать. Не удивлюсь, если лысый администратор заказал ее в честь себя и теперь радовался неоновому блеску своего имени на всю паршивую улицу.
Номер был пуст. Никакого беспорядка, кроме того, что оставили типы, утащившие Лань. Я искренне надеялся, что ни уже лежат где-нибудь со свернутыми шеями в сточной канаве. Девочка умеет за себя постоять. Главное, чтобы ее растерянную и испуганную не нашел тип вроде Ильдара.
Я поднял с пола пухлый справочник, вернул его на тумбочку у кровати. Покрывало было смято. На подушке лежала упаковка от шприца. В свете уличного фонаря, комната казалась отталкивающе чужой и пугающей, словно в углах ее таились хищники, готовые к внезапному прыжку. Куртка Алины лежала в пятне света, пробивающегося через неплотно закрытые шторы. Я поднял ее, повесил на локоть. Осмотрелся.
– Я нашел ее здесь, – тихо сказал Ильдар. – Сделал сразу два укола – ей было очень плохо. Знаю, что опасно, но выхода не было. Ресторатор ее знатно потрепал.
Я промолчал.
– Она пришла в себя. Попросила тебя отыскать и привести. Но я не хренов сыщик и даже не друг ни тебе ни ей. Прослышав, что ты в камере, я затаился. Не хватало еще чтобы кто-то вспомнил что мы болтали.
– Потом что было?
– Потом я пошел в бар. У меня тоже, знаешь ли, работа. Вот, держи, кстати, – он порылся в карманах и вложил мне в ладонь еще одну ампулу. – Что смог достать.
– Спасибо, – ответил я.