— Это, как говорится, вопрос вопросов, — Колчин открыл ящик стола, покопался в нем, достал картонную папку и протянул Егору. — Читайте.
Егор пробежал глазами документ, озадаченно нахмурился, вернулся к началу и прочитал во второй раз, более вдумчиво.
— Не понимаю.
— Здесь написано, — терпеливо пояснил следователь, — что Кессон, Алевтина Верховцева и Юлий Милушевич умерли от одного и того же яда, но Екатерина Николаевна Мартяшина была отравлена
— Подождите, — Егор помотал головой. — Ромка сказал, что всюду носил яд с собой. Это означает, что он истратил весь запас на Юлия и Лялю, а следующую, третью порцию взял где-то в другом месте?
— Нет. Это означает, что ваш приятель действительно отравил горничную, но Юлия Милушевича и Лялю Верховцеву убил не он. Хотя был уверен, что убил.
— Но как… — ошарашенно пробормотал Егор. — Как, черт возьми…
— А вы вспомните историю вашего Анри Тюмирье.
— Кого? А, прапрапрадеда мадам Блонтэ…
— Именно. Он вошел в спальню императора и увидел ЭТО, — Колчин мягко постучал пальцем по гравюре на обложке книги Бена Вейдера. — Видите? Тумбочка в изголовье, и
«Комната вдруг изменила очертания: вытянулась и сузилась, точно тоннель…»
«Люди на картине задвигались, зашуршали платья, кто-то приглушенно заплакал…»
— Ромка не убивал Юлия, — хрипло проговорил Егор, не веря себе. — Анри Тюмирье не убивал Наполеона — то есть он был уверен, что убил, но…
Егор помолчал.
— Но в таком случае — КТО?
Колчин мягко улыбнулся.
— Вы, помнится, сами предположили: убийца в обоих случаях один и тот же.
— Бред, — Егор вдруг почувствовал злость. — Вы что, намекаете на медальон? Только эта экзальтированная дура француженка думает, будто он способен убивать своих владельцев — вроде алмаза «Око света» у Стивенсона. А я, знаете ли, материалист по натуре. Я уверен, что существует убийца…
— Конечно, существует. Только медальон тут ни при чем, — Колчин вытащил из папки несколько фотографий места преступления и положил перед Егором.
Спальня Юлия Милушевича была снята в разных ракурсах.
— Смотрите внимательнее.
Кровать под роскошным бархатным балдахином. Овальное зеркало в обрамлении кованых подсвечников, электрокамин с имитацией пламени на дровах (впрочем, на снимке камин выключен), серый ковролин на полу, сервировочный столик, гобелен на одной стене, гравюра Луи Маршана на другой…
Колчин развернул к Егору книгу Вейдера.
— Теперь смотрите сюда…
Кровать под балдахином, уголок камина (на этот раз настоящего), мертвый император и скорбные фигуры, застывшие вокруг, гобелен на стене, прикроватная тумбочка со злосчастным бокалом (действительно полным: художник точен в деталях), паркетный пол, гроза за окошком…
Две смерти, разделенные почти двумя столетиями. Один и тот же убийца, случайно попавший в оба кадра…
— Не может быть, — тихо проговорил Егор.
Колчин посмотрел с легкой укоризной.
— Вы же художник, Егор Алексеевич. Вам должны быть известны подобные вещи. Вам, как никому другому…
Он чуть помедлил, протянул руку к телефону и снял трубку. Набрал две цифры и лаконично сказал:
— Введите.
Егор вопрошающе взглянул на следователя. Входная дверь скрипнула, Егор обернулся — и увидел на пороге Марию.
— Мария Владимировна, — проговорил Колчин. — Я вызвал вас, чтобы сообщить: все обвинения против вас сняты. Истинный убийца вашего мужа установлен. Вы свободны.
— Гобелен? — недоуменно спросила Маша. — Их убил гобелен?
Они сидели за столиком у окна, в любимой ими «Разбитой амфоре». Было утро, посетителей раз-два и обчелся, и это как нельзя лучше устраивало обоих.
— Все дело в красках, — сказал Егор. — Я должен был раньше сообразить, нам ведь читали в «художке» историю искусств… Этот гобелен Наполеон Бонапарт привез из Египетского похода. Мастера той эпохи изготовляли зеленую краску (джунгли, в которых спрятался тигр, помнишь?) на основе вещества под названием «триметилмышьяк». В обычном состоянии это вещество нетоксично, но стоит ему войти в контакт с водой — начинается бурная реакция с выделением паров мышьяка.
— С водой?
— Ну конечно. На втором этаже в особняке, как раз над спальней, лопнула труба. Вода вытекла, просочилась через перекрытие и намочила гобелен. И спальня Юлия превратилась в газовую камеру. Самое страшное, что ты тоже находилась там некоторое время — слава Богу, не слишком продолжительное.
— Я ничего не почувствовала…
