К счастью у стены напротив входной двери стоял стул. На него-то Казаков и плюхнулся всей тяжестью своего немолодого тела, попятившись от возникшего на пороге видения.
Он узнал гостя сразу – словно и не было этих трёх десятков лет. Да их, похоже, и не было для того, кто стоял в дверном проёме – мокрый от сентябрьского дождя, широко улыбающийся, с бутылочным горлышком, торчащим из левого кармана старенькой штормовки. А Казаков так и сидел, беспомощно разевая и захлопывая рот, словно извлечённая из родной стихии плотвичка, – не веря, боясь поверить, отчаянно желая поверить своим глазам.
– Корнишоны маринованные. – Казаков прочёл надпись на этикетке и скривился. – Огурцов, что ли не было, обычных, солёных? Знаешь ведь, что я эту кислятину терпеть ненавижу!
Он поскрёб грудь под растянутой майкой-алкоголичкой.
– Не припомню что-то… – гость смотрел на него недоумённо. – Раньше, вроде, закусывал, только в путь! Может ты, того… уже после их разлюбил?
Казаков задумался.
– Верно, лет двадцать назад. Тебя тогда давно уже не было.
Он подцепил на вилку крошечный огурчик и вздохнул, демонстрируя покорность судьбе.
– Ладно, разливай уже, сколько можно?
– Тебе как – полную, или по справедливости?
Казаков оценивающе посмотрел на полулитровую бутылку с этикеткой «Ржаная». Та была опорожнена почти наполовину.
– Полную. Прояви уважение к хозяину дома. И к пожилому человеку тоже, между прочим…
– Пожилой? Это ты, что ли? – фыркнул насмешливо гость и потянулся через стол. Водка, булькая, полилась в стакан, наполняя его до самой кромки. Гость поднял бутылку, зачем-то посмотрел сквозь неё на лампу, и набулькал себе. Его стакан – тоже гранёный, вмещающий стандартные двести граммов, – тоже наполнился до краёв, даже с мениском.
– Истинный дзен в том, чтобы разлить поллитру на три полных стакана. – глубокомысленно сообщил гость. – И – не выпить. Ну что, вздрогнули?
– Погоди… – Казаков, до которого начала доходить неправильность происходящего, выпрямился на стуле. – Это ты что, в своём, как его?..
– Зурбагане. – подсказал гость. Стакан он держал на старорежимный манер – четырьмя пальцами, оттопырив мизинец.
– Это ты в своём Зурбагане таким штучкам научился?
– Каким?
Казаков зажмурился, потряс головой. А когда открыл глаза – оказалось, что стакан собеседника налит едва ли наполовину.
…Он что, отхлебнуть успел? А, ладно, по сравнению со всем остальным это такая мелочь…
– Вздрогнули. – твёрдо сказал он и поднёс стакан к губам.
В тот день Казаков работал дома, готовя к записи очередной фильм. Разложить реплики по актёрам, проставить тайм-коды, паузы – обычное дело, без которого запись полуторачасового фильма вместо положенных двух – двух с половиной часов может занять все четыре и вымотать нервы всем занятым в ней, от актёров, до паренька-звукача за пультом. Занимало это часа два-два с половиной, в зависимости от плотности текста и качества перевода (руководство студии из соображений экономии пользовалось онлайн-переводом) и требовало немалой сосредоточенности. И когда в прихожей раздался звонок, Казаков не сразу даже сообразил, что происходит. Домашний телефон в последние годы превратился в элемент интерьера, и он пару раз ловил себя на мысли, что он, наверное, уже отключён. Скажем – за неуплату. Но, видимо, деньги всё же списывались со счёта, и древний, советских ещё времён аппарат изредка подавал признаки жизни – хотя Казаков уже забыл, когда в последний раз давал кому-нибудь свой «городской» номер.
Как, к примеру, в этот раз. Пластмассовая, цвета слоновой кости, с чёрными кнопками коробка протарахтела, наверное, раз десять, прежде чем он стащил с головы наушники, выбрался из кресла и доплёлся до прихожей. Несколько секунд смотрел на аппарат – может, раритет передумает и замолкнет? – но тот упрямо выдавал трель за трелью. Тогда Казаков вздохнул и покорился действительности – снял трубку с прозрачных пластмассовых рычажков и поднёс к уху.
– Алле-е?
Это тоже была привычка – когда-то, ещё в студенческой юности он приучил себя отвечать таким вот манером, подражая кому-то из актёров старых, ещё довоенных фильмов. Тогда это казалось очень остроумным; со временем заблуждение рассеялось, а привычка – вот, осталась, и хорошо известна всем его постоянным телефонным собеседникам.
– Это Пётр Петрович?
Голос был мужской, нестарый, даже не пожилой и. странно знакомый.
– Замечательно! – что человек на том конце провода облегчённо выдохнул. – Я-то, признаться, боялся, что ты… вы сменили номер! Мне его в редакции дали, где «Третий Меморандум» выходил…
Мысли неслись в голове косяком – и очень, очень быстрым косяком, состоящим, как минимум, из сайгаков. А то из зебр.
«Так, первое: неизвестный обратился к нему на «ты», но тут же поправился – значит, не уверен, что это уместно. То есть, они знакомы? Голос молодой, а такая разница в возрасте (лет тридцать по ощущениям) предполагает всё же обращение на «вы»…
