Маяк Чудес полностью

Дио мио, угораздило же меня! Трудно было себе представить менее подходящее место для осуществления моего плана. А он у меня был самый что ни на есть простой. Я собиралась применить к «серым халатам» грубое физическое насилие. Поскольку каратистка из меня примерно такая же, как исполнительница древнего казахского танца «Кара Жорга», я рассчитывала воспользоваться своей новой открыткой и привлечь к этому делу мужчину подходящих сил и размеров. Мне позарез нужен был здоровый жлоб, и притом поклонник спортивных машин.

Но откуда мне было взять его в опере?!

Я судорожно вертела головой по сторонам. Судя по действию на сцене, пятнадцать минут – это как раз время до окончания спектакля. Меркабур сам подсказал мне правильное время. «Умрет! Изменник он! Умрет!» – грозно пели жрецы, красиво расставленные на бутафорской пирамиде. Публика делилась на три категории. Первую составляли пожилые дамы с прическами в стиле шестидесятых под названием «Забыла с утра вынуть банку из волос». Эти завзятые театралки шепотом перемывали косточки жрецам и Радамесу. Рядом с некоторыми сидели бесполезные для меня старички с дрожащими подбородками. Вторая, и самая многочисленная категория – женщины от двадцати пяти и до пятидесяти. Некоторых сопровождали мирно дремлющие мужья, попавшие на концерт под угрозой на всю жизнь заполучить клеймо самого некультурного в мире человека, все как на подбор маленькие, лысые и пузатые. И, наконец, самая редкая категория – романтические парочки – ничем меня не порадовала: одни хлюпики в очках и костюмах, таких плевком перешибить можно. Охранников в оперном театре нет, за порядком следят старушки – божьи одуванчики. В порыве отчаяния я начала присматриваться к жрецам. На сцене тем временем влюбленная Амнерис бросилась к ним со словами:

Под моим пристальным взглядом и под дружный вздох публики самый перспективный жрец рухнул с пирамиды куда-то за сцену. Уж сколько раз я смотрела Аиду, не припомню подобного пируэта. С переднего ряда вскочил какой-то человек – наверное, режиссер – и бросился из зала.

Жаль, мне не видно было оркестровую яму. Может быть, сгодился бы какой-нибудь контрабасист.

– Девушка, что вы все время вертитесь, – снова зашипели на меня сзади.

– Таких, как вы, вообще нельзя в театр пускать! И вон тех, которые храпят.

– Где храпят? – Я обернулась.

– Да вон же. – Тетка сурово поджала подбородок и показала на место, расположенное через пару рядов сзади. – Враг поклонников оперного искусства!

Я как этого «врага» увидела, так была готова расцеловать. «Какой прекрасный мужчина!» – пропищала Аллегра, и на этот раз я была с ней согласна. Для моих целей лучше и не найдешь. Одна шея чего стоит – быки умерли бы от зависти, если бы увидели! Зрителям такого роста надо продавать места строго в последний ряд. К счастью для задних рядов, могучий детина в пиджаке, надетом на водолазку, дремал, склонив к плечу небритую щеку. Интересно, он любит спортивные машины? Рядом с «врагом поклонников оперы» сидела миниатюрная блондинка в светлом платье и белой меховой накидке. Она держала в руках платок и время от времени разученным жестом подносила его к лицу. Аида и Радамес между тем приступили к душераздирающей арии «Прощай, земля». Мама говорила, что в детстве я хотела взять с собой в театр пистолет, чтобы убить всех жрецов и освободить влюбленных. И я до сих пор готова хоть тысячу раз подряд смотреть, как сверху медленно опускается полупрозрачный занавес, отделяя «замурованных» героев от зрителей, и уже там, «в подземелье», Аида умирает на руках у Радамеса. Правда, на сей раз занавес меня удивил – по обе стороны едва заметно мерцали буквы, сложенные в странные слова, так же подходящие для «Аиды», как горнолыжные ботинки – для исполнения балета. Справа было написано «УХТА», а слева – «ЛАРА». В воздухе запахло пылью – давно они его не стирали, что ли.

Потом началось такое, что я едва не забыла, зачем вообще оказалась в театре. Я сумасшедшая оперная фанатка, и в нашем театре бываю чаще, чем у маникюрши. Публика у нас добрая и не избалованная, завсегдатаи вроде меня наизусть знают исполнителей и любят их больше, чем иных родственников. Если пели не очень хорошо, то хлопают недолго и на поклон вызывают не более двух раз. Ну а уж если спектакль удался, то не отпускают долгих полчаса, вручают букеты, кричат «браво» и отбивают себе все ладони. Сегодня, насколько я могла судить по финалу, как раз был последний случай. В роли Аиды выступала наша лучшая солистка, любимое сопрано городских поклонников оперы.