Внезапно Родыгин понял, что не сказано о самом страшном – том, что пострашнее курения и даже алкоголя. Говорить о наркотиках в детской аудитории следовало с предельной осторожностью, он это, разумеется, понимал, но неожиданно для себя самого взял с места в карьер, спросив:
– Кто знает, что такое “мулька”?
Стало тихо.
Родыгин сощурился.
– Кто-нибудь знает? Только честно.
– У меня так кошку зовут, – робко сказала прозрачная девочка, сомневаясь в правильности ответа.
Все засмеялись, и она добавила:
– Раньше звали Муркой, но переназвали из-за сестры.
– Чьей? – спросили у второго окна.
– Моей. Она еще маленькая и не выговаривает букву “р”.
Тут зазвенел звонок. Сквозь шум дождя его звон казался слабым и неуверенным – так звенит лежащий под подушкой будильник, не приказывая вставать, но деликатно напоминая об этой печальной необходимости.
Ребята возбужденно заерзали.
– Тихо! – повысил голос Родыгин. – Это сигнал не для вас, а для меня.
Свои беседы он старался закончить так, чтобы после них оставались два противоположных чувства – полноты и одновременно незавершенности сказанного. Недостаточно изложить тему и сделать выводы, нужно внушить слушателям понятие о неисчерпаемости предмета. Родыгин виртуозно владел этим искусством, но сейчас мешал сосредоточиться тропический ливень за окнами. “Как в Сингапуре”, – подумал он и увидел, что Векшина вдруг рванулась к выходу.
В руке у нее был портфель, но она отпустила его, едва Родыгин, в прыжке догнав ее, схватился за ручку. Портфель остался у него, а Векшина юркнула в дверь. Он почувствовал себя мальчишкой, которому достался хвост улизнувшей ящерицы. Он бросил портфель на учительский стол и кинулся за беглянкой. Коридор надвинулся гамом, толкотней, ребячьи лица проносились мимо, как лампочки в тоннеле. Он бежал, чтобы вернуть Векшиной ее туфельку, а она уже нырнула в тамбур, вылетела на крыльцо.
Даже здесь, под крышей, воздух был пропитан колючей моросью, внизу пенились ручьи, лягушками плюхались в траншею подмытые комья глины. Векшина слышала за собой шум погони, подковки тяжелых мужских ботинок гремели по кафелю.
В тамбуре от Родыгина шарахнулись курильщики. В углу тоненький голосок сказал:
– Вода кончилась.
Это был тот мальчик, что пошел за водой для Векшиной.
– Кипяченая, – пояснил он. – В бачке.
Родыгин шагнул сквозь него и замер в дверном проеме.
Векшина стояла в трех шагах, на краю крыльца. Казалось, она добежала до края нависшей над морем прибрежной скалы и готова кинуться в воду, как нимфа, лишь бы не достаться преследующему ее сатиру. Дождь сек запрокинутое в бесконечном отчаянии, мокрое не только от него личико.
– На, возьми, – шепотом, чтобы не спугнуть ее, проговорил Родыгин, осторожно вытягивая перед собой руку с туфелькой на ладони.
Векшина обернулась, и он компанейски, как ему думалось, подмигнул ей. Она с ужасом посмотрела на его перекосившееся лицо с жутко зажмуренным глазом и метнулась со скалы вниз.
Родыгин прыгнул за ней, холодные струи потекли за ворот. С разбега он перемахнул через траншею, едва не съехав на дно по осклизлой глине, выскочил на газон, и ознобом охватило предчувствие непоправимого – на светофоре горел красный свет, а Векшина со всех ног приближалась к проезжей части. Перед ней, разбрызгивая лужи, сплошным потоком неслись автомобили.
С другой стороны улицы, прячась под навесом киоска, Надежда Степановна увидела Векшину и с воплем: “Стой! Стой!” – помчалась навстречу. Туфли, чулки, легкий плащ, а под ним платье на спине и на плечах вымокли мгновенно, лишь у поясницы сохранялся тонкий слой тепла.
Горная река бурлила, свиваясь в косички вдоль кромки тротуара. Надежда Степановна ступила на мостовую, вокруг завизжали тормоза, время исчезло. Было такое чувство, будто она всю жизнь бежит под этим дождем.
Внезапно сбоку ее что-то сильно ударило, заструился перед глазами необычайно яркий, но теплый и мягкий свет, и уже в шуме листвы, а не дождя, выплыл из тумана знакомый двухэтажный дом со стеклянными горбами на крыше. Хризантемы росли как раз над потолком ее комнатки, которую она сейчас видела так ясно и с такими подробностями, словно прожила в ней много лет. Узкая кровать, застланная розовым или бежевым, как в поездах, покрывалом, столик с кружевной салфеткой, к стене веером прикноплены присланные бывшими учениками поздравительные открытки с розочками и медвежатами. Колокольчик зовет на ужин. Хлопают двери соседних комнат, слышатся неспешные шаги, тихий смех. Она втыкает несколько шпилек в узел седых волос на затылке и спускается в столовую по деревянной лестнице с добела выскобленными ступенями. Ужин – это радость встречи. Тепло от овсяной каши на деревенском молоке, от горячего чая с вареньем, но еще и от того, что все разговоры здесь – о детях, каждый вечер о детях, всегда о них, как в учительской настоящей школы, где до сих пор так и не довелось поработать. Обитель праведников, островок уюта и любви, райский уголок, расширенный садом, что покойно и радостно плещется за окном.
