– У дикой утки перья такого же цвета, – сказал Джо и тут же удивился собственным словам. Он пока плохо знал самого себя и не ожидал, что окажется таким изворотливым.
Анрик велел ему не умничать, но Джо заметил, как приятель заглядывается в окно лавки мясника.
На стене лавки была надпись на английском. Она гласила: «ГДЕ ВСЕ??»
Джо почувствовал, как его желудок сделал сальто. В чем была причина, он не знал, но что-то в его организме явно дало сбой.
– Что это значит?
Анрик едва удостоил надпись взглядом.
– Тьфу, недоумки, – сердито сказал он. – Сейчас идут выборы. То, что случилось с тобой, – эпилепсия, ложные воспоминания – это не редкость. Только вот кое-кому не хватает ума понять, что такое эпилепсия. Они думают, что потеряли родных, что правительство напичкало их наркотиками и тем временем уничтожило все документы.
– А это возможно? Что их напичкали…
Анрик фыркнул.
– Ну, моя хозяйка водится с одним джентльменом, который заседает в сенате, и, если судить по нему, правительство и китайца-то опиумом одурманить не может, что уж говорить про целую Англию.
Приятель сжал плечо Джо и больше ничего не сказал.
Джо пришлось признать, что он не представляет, как и зачем кто-то мог бы устроить подобное. Но, увидев эту надпись впервые, стал встречать ее повсюду: на бортах старых повозок, в общественных туалетах (в учетной карточке даже там следовало ставить печать), а однажды – на стене собора Святого Павла. Каждый раз, когда Джо ее видел, он думал о Мэделин.
Через три месяца истек тридцатипятилетний срок, который Джо должен был отработать, чтобы расплатиться за чердак, и он официально получил свободу. Месье Сен-Мари устроил праздничный ужин и за бокалом вина расплакался. Джо обнял его. Он чувствовал себя виноватым. Сен-Мари не молодел, состояние таяло, и он больше не проводил сезон в Париже. Почти все друзья от него отвернулись, и сейчас он, должно быть, ожидал того же от домочадцев.
– Я знаю, ты уже взрослый, знаю, но ведь я купил тебя еще совсем крошкой. Я с ужасом думаю, что придется отпустить тебя на все четыре стороны и о тебе будет некому позаботиться…
– Ах вы дурачок, – сказал Джо. Он был тронут. – Не надо меня никуда отпускать. Я останусь жить на чердаке. Не зря ведь я столько работал.
– Ты не уйдешь?
– Нет, – сказал Джо и улыбнулся, увидев, что у Сен-Мари вырвался смех облегчения. Впервые с тех пор, как он оказался на Гар-дю-Руа, Джо почувствовал, что у него есть дом.
Элис была в восторге от новообретенной свободы: она сожгла все свои старые учетные карточки в горшке на подоконнике и выкрасила серое повседневное платье вином в бордовый цвет. Но Джо не разделял ее радости. Он чувствовал себя беззащитным, выходя на улицу без карточки с печатями и без Анрика. В ту неделю, когда Джо ходил искать работу, – тогда как раз испортилась погода – его дважды без всякой причины остановили и обыскали жандармы. Во второй раз за вопрос «в чем дело?» он получил удар дубинкой под ребра. Когда он рассказал об этом Сен-Мари, тот вырезал из его пальто тартановую подкладку. Это огорчило Джо куда сильнее, чем он готов был признать: эта клетчатая ткань была одной из немногих вещей, оставшихся у него от того времени, которого он не помнил, – но с тех пор жандармы его больше не останавливали.
Джо не хотел выходить из дома в ближайшие пару дней, но в понедельник ему все же пришлось взять себя в руки. Стояла середина декабря, и даже в девять утра еще было темно. Вспышки пламени, вырывавшиеся из дымовых труб металлургического завода, оранжевым созвездием нависали над уличными фонарями, которые горели слабо и прерывисто из-за постоянных неполадок с газопроводом.
Прямо на выходе из задней двери Джо столкнулся с почтальоном, который взвизгнул от неожиданности. Явно раздосадованный, что издал столь неприличный для мужчины звук, он ткнул в грудь Джо листком бумаги с ручкой.
– Месье Турнье? Распишитесь.
– За что? – спросил Джо. Он ничего не заказывал, да и знакомых у него не было. Джо вгляделся в форму. Под местом для подписи маленькими полупрозрачными буквами значилось: «получатель / опекун получателя». Он помедлил, поскольку еще не придумал себе подпись, а затем просто написал своим обычным почерком: «Джо Турнье».
– Письмо, – сказал почтальон, нисколько не прояснив ситуацию. Впрочем, на Джо он поглядывал с любопытством. – Его целую вечность держали в сортировочном центре. Девяносто три года.
– Что? Зачем?
– Затем, что его нужно было отправить в указанную дату и указанная дата наступила, – огрызнулся почтальон и сразу же, как только Джо расписался, поспешил прочь, словно любое проявление любопытства в его представлении было хуже девчачьего визга.
Джо в недоумении уставился на письмо. Конверт пожелтел от старости. Джо открыл его, стараясь обращаться с ним как можно аккуратнее. Внутри оказалась первая страница старой газеты. На ней стояла дата: 1805 год. Это было одно из самых первых изданий после Вторжения. Тогда газеты только начали издавать на французском и в текстах приходилось использовать простые, короткие слова, поскольку англичане еще не знали языка.
