Почти одновременно с юга стали подходить войска Блюхера: авангард Остен-Сакена, корпус Клейста… Люди были измучены до предела. Корпус Йорка после нескольких дней боев три ночи подряд шел вдоль дороги, занятой артиллерией Капцевича; солдатам приходилось разбирать дома в деревнях, чтобы добыть солому для подстилок и дрова для костра; литовские драгуны десять дней не расседлывали лошадей. Глядя на оборванных, грязных, часто босых солдат, фон Бюлов крякнул: "Да, отдых бы им не помешал". Зато фельдмаршала Блюхера вид войск на сытых кониках и в новых мундирах ничуть не обрадовал — он коршуном налетел на генералов: где их носило, пока его люди погибали в Мо?! Винцингероде оправдывался: в Суассоне войска смогут отдохнуть, на жителей наложена контрибуция сукном, холстом и сапожным товаром, начальник штаба принял по описи все казенное имущество, порох и заряды французы тоже не вывезли, к тому же по мостам можно без особых затруднений отступить за Эну: местный, каменный, не взорван, понтонный уже наведен, другой, из досок, наброшенных на лодки, скоро устроят…
Войска шли через город всю ночь. Наученные горьким опытом, жители забаррикадировали окна и двери. Не зажигая света, они сидели на полу, вслушиваясь в ночные звуки и вздрагивая от каждого близкого стука. На узких улицах возникали заторы из-за обозных повозок, несколько человек свалились в воду с наплавного моста, когда на него вступила кавалерия. А утром прискакал курьер от Теттенборна, который столкнулся с авангардом Наполеона, двигавшимся с востока, разбил его и захватил пленных. Генерал уверял, что с Наполеоном только гвардия — старая и молодая, не больше тридцати тысяч человек, утомленных переходами по сорок верст в день; самое время перейти в наступление.
В рощах, полях, садах копали ямы, таясь от соседей, и складывали туда запасы зерна, овощей, бочонки с вином, сундуки с ценными вещами, переложенными постельным бельем: русские и пруссаки вернулись в Суассон, казаки переправились через Эну и скоро будут здесь, их уже видели в Корбени и у Краона! Набатный колокол загудел среди ночи. С криками и плачем будили детей, навьючивались заранее приготовленными узлами, выгоняли из сараев скот.
Вся долина Летты пришла в движение. Из Кранделе-на, Панси, Льерваля, Куртекона текли людские ручейки, просачиваясь через ночную тьму, болота, перелески. Одни сами сгибались под ношей, другие тянули за повод навьюченных ослов и лошадей, третьи везли тачки с пожитками, поверх которых сидели дети, старики, больные. Женщины погоняли скотину, батраки вели стада своих хозяев, мужчины шли сзади, то и дело оглядываясь. На рассвете казаки показались на околице Трюси. Кюре, недавно прибывший из Лотарингии, громко призывал прихожан к спокойствию. Когда стук копыт приблизился, он воздел к небу руки, зажав в одной крест, а в другой четки, и громко читал на латыни "Отче наш". Крест у него отняли, карманы обчистили, вынув часы и кошелек, потом раздели до исподнего… Улицы поселка наполнились топотом, воплями и визгом; люди бежали к виноградникам; на девичьи голоса, отчаянно звавшие на помощь, никто не оборачивался.
У горы Коллижис с черными зевами входов в карьеры возникло столпотворение; люди смешались с животными; матери звали детей, потерявшиеся дети плакали. С каждой минутой прибывали все новые беглецы, давка нарастала, но никто не решался первым войти в пугающий мрак лабиринта.
Мягкий строительный камень в этих горах добывали с незапамятных времен. За века под землей возник целый город из нор, соединенных между собой большими тоннелями, по которым могла проехать нагруженная конная повозка, и узкими лазами, прорытыми без всякого плана. Даже самые опытные рабочие легко могли там заблудиться и пробродить несколько дней. Однако надежнее убежища было не найти.
Несколько мужчин резкими властными окриками заставили смолкнуть плач и вой. Порядок прежде всего! Идти не скопом, а гуськом, не рассыпаясь; слушаться проводников! Трепет перед непостижимым и неведомым временно заглушил страх и скорбь; людские ручейки потекли в пещеры.
