Первого сентября Бернадот отправил ординарца к генералу Тауэнцину с приказом идти к Денневицу, наперерез французам, и там поступить под начало фон Бюлова. Тауэнцин приехал в Рабенштейн, где находилась главная квартира, чтобы сообщить, что французы заняли Зайду и совершают фланговое движение к Цане, откуда до Денневица не больше двух миль. Отругав генерала за то, что он явился сам, оставив войска без общего командования, Бернадот отправил его обратно, но все же приказал Стединку и Винцингероде к следующему утру сосредоточить силы на высотах у Лоббезе, в одном переходе от Денневица, а Воронцову и Чернышеву выступить из Рослау, где наводили мост, чтобы преградить путь новым неприятельским колоннам. Расписание общего движения кронпринц вручил Волконскому.
— Вы отвечаете мне за порядок, — сказал он, глядя Сержу в глаза. — Пока все войска не пройдут, не пропускать ни одной повозки, даже моей.
Местность, по которой предстояло идти, напоминала собой бугристую кожу оспенного больного с прыщами и бородавками. Дорога вилась меж песчаных холмов, покрытых сосновыми рощицами; при каждом порыве ветра нужно было закрывать глаза, чтобы их не запорошило, а на зубах потом хрустел песок. Кавалерия и конная артиллерия поднимали тучи пыли, полностью окутывавшей пехоту, начинавшее припекать солнце усиливало сходство с пустыней. Серж все же не уберегся и протирал глаза платком, когда рядом с пыльным облаком, поднятым пехотной колонной, взвилось другое, пытавшееся столкнуть первое с дороги. Это был обоз главнокомандующего, состоявший из коляски и нескольких фургонов; Волконский приказал ему остановиться и пропустить войска; начальник обоза не соглашался; они принялись кричать друг на друга; начальник схватился за саблю, Серж махнул рукой казакам у себя за спиной, те взяли пики наперевес… Было около десяти часов утра; на востоке послышались громовые раскаты. Взглянув еще раз на небо, где ослепительно сияло солнце, Волконский понял, что это пушки.
…Заслышав канонаду, Бюлов приказал палить из орудий: мы идем! Пусть Тауэнцин продержится еще хотя бы час-полтора, помощь близка! Очень кстати прибыл гонец от Блюхера с новостью о победе при Кацбахе; Бюлов тотчас велел объявить о ней солдатам. Многоголосое «ура!» грянуло посильнее пушек, люди прибавили шагу.
Пушечные выстрелы с запада озадачили французов; Тауэнцин воспользовался этим, чтобы бросить в атаку всю кавалерию сразу. На черных киверах ландвера сияли звездами латунные кресты: «Für König und Vaterland!"[36]Обрушившись на пехоту, конница растоптала французов и принялась рубить итальянцев, отбивавшихся штыками; бранденбургские драгуны заставили замолчать батарею, оставив ее без прислуги, но в это время французы опомнились: три стрелковых батальона отбили пушки назад, так что добычей пруссаков стал лишь один зарядный ящик. Атака польских улан запоздала: прусские эскадроны успели развернуться и восстановить строй. Теснимые со всех сторон, отчаянно отбиваясь, поляки медленно отступали к Нидергерсдорфу, к которому уже приближались передовые отряды Бюлова.
Главные силы противников методично стреляли друг в друга. Разрядив ружье, первая шеренга передавала его назад и получала от третьей уже заряженное; подносящие метались с патронными сумками между обозом и передовой, обливаясь потом; чумазые артиллеристы, как заведенные, выполняли одни и те же движения: одни толкали колеса откатившейся после выстрела пушки, другие прочищали дуло банником, забивали в него картуз, ставили трубку, подносили пальник… Солнце миновало зенит; из цепи то и дело выпадало звено, с криком корчась на земле или уставившись в небо невидящим взглядом. Цепь снова смыкалась; еще живых уносили туда, где шла другая работа — в одуряющем запахе крови трещала разрываемая ткань, визжали пилы, перекрывая стоны и вопли. Тяжелый ратный труд продолжался.
Командиры присылали подкрепление и вводили в бой резервы. Подобно воде в стиральном корыте, волны катились вперед, сшибались друг с другом, откатывались назад и снова возвращались, выплескивались на пол и превращались в тихие лужицы.
Бой за маленький поселок Гельсдорф шел уже третий час. Отчаянно махала крыльями подожженная мельница на холме, с треском валились яблони в садах, осыпая градом плодов убивавших друг друга солдат. Из окон домов стреляли в упор, но озверевшие, окровавленные люди врывались в двери; на полу церкви извивались сцепившиеся друг с другом тела, сжимая в пальцах нож или горло врага; с силой занесенные приклады крошили могильные кресты и вышибали мозги из голов.
В четыре часа пополудни Ней бросил на врага последние батальоны, еще не участвовавшие в схватке, но вместо измученных пруссаков французы увидели перед собой Изюмский полк, который вел в атаку барон Пален. Картечью теперь плевались шведские пушки. Ней приказал трубить отступление.
