»Иван Афанасьевич, ты ведь сам сказал, что мы боевая единица, давай без самосудов, посади его на губу, пусть посидит, подумает, да и мы подумаем, что с ним дальше делать. Подрывник он отменный, ещё не раз нам пригодится, а о дисциплине я с ним поговорю. Лучше разберись с этой- кивнул он головой в сторону Майи - Ты ведь сам понимаешь, что ей здесь не место.»
-Остапчук – позвал командир бойца- Покорми её, а потом выпроводи из лагеря.
-Так пропадёт девчонка, с голоду помрёт или замёрзнет.
-Ты разговорчики свои брось, «лес рубят- щепки летят» , у нас тут не институт благородных девиц, а военное мужское подразделение, мы здесь не в бирюльки играем, а воюем и я не позволю бабьим присутствием, деморализовать боевой дух бойцов, девка больная, нам со своими больными без лекарств делать нечего, так, что возиться с ней некому, тем более, что мы в своём отряде жидов не держим. Что бы через час духу её здесь не было. Понятно?
-Так точно, товарищ командир!
Майя ела гречневую кашу растягивая удовольствие, по чуть- чуть, как говориться, чтобы больше влезло. Ей было крайне больно сознавать себя обузой, никому не нужной щепкой. У неё забрали последнюю надежду быть среди людей и принести какую-то пользу, ей не к кому и некуда было идти, её просто вычеркнули из общества, из жизни, она превратилась в ходячего мертвеца. Отчасти, понимая частичную правоту сказанного командиром, о том, что в нынешнем своём состоянии она действительно больше нуждалась в сиделке и вряд ли смогла стать в ряды бойцов не умея стрелять, но ведь могла отлежавшись, варить, стирать, ухаживать за ранеными, Майю до глубины души ранило сознание того, что в отряд её не взяли лишь из-за того, что она еврейка, подали милостыню миской каши, как попрошайке, и выгнали на растерзание повсюду шныряющим карательным ищейкам. Она ловила себя на мысли о том, что где-то уже слышала эту фамилию «Коркуленко,» но так и не смогла вспомнить где.
Остапчук собрал ей небольшую котомку, положив в неё несколько варёных картофелин, луковицу, краюху хлеба и шепнул:
