Илья дернулся, как заяц, но бойцы окружили его в секунду, защелкнули наручники – я отскочила, чуть не грохнулась, а Алексей подхватил меня за талию, притянул к себе:
– Молодец, пышка! Ты – мой лучший агент!
– А ты – мой худший кошмар! – выдохнула я, но не оттолкнула – его руки были теплыми, надежными, и я вдруг поняла, что хочу в них остаться.
– Это что, теперь официально вместе? – хмыкнул Петров, пялясь на нас.
– Отвали, Петров, – бросил Алексей, не отпуская меня. – Мы еще разберемся, кто тут чей кошмар!
Илья матерился, пока его уводили в тачку, а мы с Седовым стояли, глядя друг на друга. Между его шуточками и этим напрягом что-то вспыхнуло – нежное, настоящее, и я чуть не заревела от этой дурацкой теплоты в груди.
Страсть без границ
Седов
Заброшенный склад остался позади, как и вопли этого урода Ильи, которого Петров с ребятами увезли в наручниках. Я гнал свой «Форд» по ночным улицам, бросая взгляды на Милу, сидящую рядом.
Ее зеленое платье было слегка помято, кудри растрепались, щеки пылали – то ли от адреналина после этой чертовой операции, то ли от того, как я на нее смотрел.
Напряжение между нами искрило, как оголенный провод под дождем, и я знал: эта ночь не закончится просто чашкой кофе или дурацким сериалом. Она была моей, и я хотел ее – до дрожи в костях, до хрипа в горле, до последнего удара сердца.
– Куда едем, майор? – спросила она, пытаясь звучать небрежно, но голос ее дрогнул, и я ухмыльнулся, чувствуя, как внутри все закипает.
– Ко мне, чудо мое, – бросил я, не отрывая глаз от дороги, хотя хотелось развернуться и впиться в нее прямо здесь. – Разобрались с твоим бывшим, теперь разберемся друг с другом. Ты мне слишком долго мозги крутила, Буйнова, хватит бегать.
Она фыркнула – ее обычная защита, но я видел, как ее глаза вспыхнули. Возразить она хотела, я знал, но моя рука легла на ее бедро – грубо, уверенно, сжал так, что она тихо ахнула, и слова застряли у нее в горле.
Остаток пути мы молчали, только гул мотора и наше тяжелое дыхание резали тишину. Я чувствовал ее тепло через ткань, ее запах – сладкий, кофейный, с ноткой ванили – сводил меня с ума. Она была рядом, живая, горячая, моя, и я еле сдерживался, чтобы не свернуть на обочину и не взять ее прямо в машине.
Дверь моей квартиры хлопнула за нами, и я не дал ей сделать шаг – прижал ее к стене, как зверь, который наконец загнал добычу. Впился в ее губы жадным, мокрым поцелуем, врываясь языком в ее рот, пробуя ее вкус – сладкий, терпкий, такой, от которого у меня башню сносило.
Мила застонала, вцепилась в мои плечи, ее ногти впились в кожу через рубашку, и я почувствовал, как мой член, уже твердый, как сталь, упирается в ее живот через брюки. Черт, я хотел ее так, что аж зубы скрипели.
– Леша… черт… – выдохнула она, когда я оторвался, кусая ее нижнюю губу до крови.
Голос – хриплый, дрожащий – подливал масла в огонь. Я рванул подол ее платья вверх, ткань затрещала, и одним движением сорвал его с нее, швырнув на пол, как ненужную тряпку. Она осталась в лифчике и тех порванных трусиках – моих трофеях со свадьбы, и я зарычал, глядя на нее: растрепанную, полуобнаженную, с грудью, выпирающей из кружева, и бедрами, которые я хотел сжимать до синяков.
– Хочу тебя… всю, – прорычал я, падая на колени перед ней, как перед богиней.
Раздвинул ее бедра руками, сорвал остатки кружева – они треснули, как сухая ветка, – и припал к ее киске. Она была горячей, мокрой, пульсировала под моим языком, и я начал вылизывать ее жадно, как голодный зверь.
Мой язык скользил по ее набухшему клитору, проникал внутрь, высасывал ее соки – сладкие, как тот сироп, которым она заливала свой латте. Мила закричала, вцепилась в мои волосы, толкая мою голову глубже, и я чуть не кончил от ее стонов.
– А-а-а… Леша… да… еще… глубже… а-а-а-а!
Голос сорвался на крик, ноги задрожали, а я засосал клитор, засунув два пальца внутрь – трахал ее быстро, жестко, чувствуя, как она течет на меня. Моя девочка кончила бурно, выгибаясь дугой, ее киска сжалась вокруг моих пальцев, заливая мой рот сладкой влагой.
Я рычал, слизывал все до капли, не отпуская ее, пока она не обмякла, тяжело дыша, опираясь на стену, чтобы не рухнуть.
– Ты такая вкусная, малышка, – прохрипел, поднимаясь и целуя ее, давая попробовать себя на моих губах.
Мила стонала в мой рот, ее руки рвали мою рубашку – пуговицы разлетелись по полу, как горох, – и вдруг толкнула меня к дивану. Я упал на спину, а она опустилась на колени, расстегивая мои брюки дрожащими пальцами, и я видел в ее глазах ту же похоть, что сжигала меня.
– Моя очередь, – выдохнула она, освобождая мой член – толстый, твердый, с венами, выступающими под кожей, и головкой, блестящей от влаги.
Она обхватила его губами, втянула глубоко, расслабляя горло, и начала сосать – жадно, с хлюпающими звуками, облизывая головку языком, как леденец. Я зарычал, схватил ее за волосы, направляя ее, чувствуя, как ее горячий рот сводит меня с ума, но не дал себе кончить – слишком хотел ее всю, до конца.