Люция жаждала этого общения, этих разговоре поражавших ее широтой взглядов Богдана и смелость, с которой юноша их высказывал. Богдан веселил, давал новое направление мыслям, пробуждал ее возвращавшуюся к жизни душу. И ни разу не упомянул своей любви.
Они забавлялись, как дети, вместе гуляли, вместе гуляли, играли на бильярде.
Когда растаяли снега, они ходили на влажные луга рвать первые подснежники.
Богдан рассказывал Люции о своей жизни до встречи с Вальдемаром. Правда, они частенько ссорились, и довольно серьезно. Богдан был непредсказуем, и Люция никогда не знала заранее, чем кончится их разговор.
Бюгдан рассказал Люции и о своем мимолетном увлечении эрцгерцогиней — в рассказах Богдана Мария Беатриче превратилась в сущую королевну из сказки.
— А я-то думала, что ты никогда не был донжуаном… — грустно сказала Люция.
— Ого! Был, и еще каким! Мария Беатриче — лишь эпизод. Случались и вовсе безумные вещи. Помнишь мою дуэль в Варшаве? Виной всему была балетная дива. А до нее я потерял голову из-за красотки Анны — из-за ее объятий угодил в объятия рулетки. Еще немного, и покинул бы этот мир, но тут, как выражается бабушка Подгорецкая, финал стал лишь увертюрой. Такие исповеди Люции не нравились.
Княгиня Подгорецкая радовалась, глядя на девушку, словно бы помолодевшую вдруг, ставшую совсем юной. Богдана старушка любила и ценила — и за то еще, что он был для Люции лекарем, вернувшим вкус к жизни.
Люция и Богдан прекрасно дополняли друг друга. Люция умела смягчать выходки Богдана, а он умел обернуть шуткой ее капризы.
А в душе самой Люции рос непонятный страх перед Богданом — ибо она обнаружила, что стала совсем по-иному относиться к нему.
И тщетно искала спасения.
Где-то в глубине ее души еще жила иллюзия, будто она любит майората. Но образ Богдана все неотступно преследовал ее, возникая перед мысленным взором, занимая все ее думы.
Вальдемар догадался уже, что Богдан любит Люцию — и знал, что юноша добьется взаимности. И пытливо наблюдал за Людией, радуясь, что она избавилась от детских чувств к нему, однако одновременно ощущал тень сожаления — оттого, что девушка целиком попала под влияние постороннего человека, формировавшего теперь ее взгляды и убеждения. Вальдемар никогда не ответил бы на любовь Люции — но все же, из-за не постижимой человеческой непоследовательности, слегка раздражало ее «излечение».
Однако ощущения эти были мимолетными. Вальдемр чувствовал, что они продиктованы не угасшим братским стремлением опекать Люцию. Но в данном случае считал себя не вправе вмешиваться.
Люция, серьезная и смелая, была идеальной парой для горячей поэтической натуры Богдана, умела, как давно убедился Вальдемар, смягчать порывы юноши.
Брохвич утратил ее потому, что попал под ее власть, а Богдан получил ее, потому что приобрел власть в ней.
И все же…
Вальдемар опасался финала. Новые чувства Люции были для него непредвиденным ударом, раскрывавшее перед ней будущее, совершенно пока неизвестное, еле тревожило Вальдемара, чувствовавшего ответственность за девушку.
Те же мысли порой посещали и пана Мачея. Но дед и внук ни разу не говорили о мучивших обоих тревогах.
Вешние воды глембовической реки бурлили, разнося вокруг веселый гул и ароматы влажной пены. Голубая, мутноватая вода, покрытая белопенными волнами, раскинулась широко, с трудом смиряя свой бег в водоворотах и омутах, шумела, словно в речных глубинах устраивали оргии водяные с русалками. Когда она успокаивалась, текла спокойно, мелодично журча, из глубин раздавались иные голоса — словно бы любовный шепот, вздохи, заклятья и обещания… Словно пенье сирен разносилось тогда над рекой, полное сладости чарующих обещаний..
Красивее всего река выглядела на участке меж парком и загоном для оленей. Там к ней с обеих сторон подступала вплотную густая чаща деревьев, далеко отбрасывавших глубокую тень. Когда стены леса пышно зеленели, река казалась синим дном глубокого оврага. Появились водные птицы и вили гнезда, прилетели белокрылые ласточки и гордые в своей красе чомги.
