Кому пожаловаться? Некому. Разврат поощряется официально. Осуждается целомудрие и супружеская верность. А публичное, тем более печатное прославление этих некогда славных качеств даже и наказуемо. Вон недавно уволили директора фирмы «Яхонт» за то, что он на официальном банкете спьяну предложил тост за свою любимую жену. Если бы – за любовницу, никто бы не возразил.
До чего я дожил? И ведь не старик, еще шестидесяти нет… Помню, в блаженные семидесятые годы – как хорошо мне жилось, как тихо, спокойно. И как светло было на душе, как все тогда было ясно и просто. Цели ясны, задачи определены. Днем работал учителем истории, по вечерам ходил в кино и театры, раз в неделю – визит в «контору» с отчетом. И платили-то ведь гроши (и в школе, и в «конторе»), но при чем тут деньги! Не в деньгах счастье, а в душевном покое.
Впрочем, стоп. Слово «счастье» – запретное, табу. Все те слова и понятия, что еще недавно так грели душу – счастье, добро, любовь, истина, справедливость – все они с недавних пор под строжайшим запретом. Так что, в данном конкретном случае я должен бы донести на самого себя… Ха-ха. Шутка. А впрочем, не такая уж и шутка. В годы так называемой демократии мы все слишком много шутили – и дошутились до того, что к власти были вынуждены придти совсем другие люди. Хладнокровные прагматики, лишенные прекраснодушных иллюзий.
16 января.
Жена не просыхает.
Чтобы утешиться, навестил Анну Кузьминичну. Она тоже учительница, только литературы и русского. Бывшая. Недавно ушла на пенсию. Одинокая вдова. Увлеклась на закате жизни кулинарией.
– Раз уж все прекрасное и возвышенное, чему я служила, сейчас в загоне и под запретом, – объясняет она свое увлечение, – то мне остаются лишь гастрономические мои причуды…
– Но почему бы вам, Аннушка, не почитать на досуге книжку? – говорю ей, поглаживая распаренное ее плечо. – Вон сколько книг в магазинах!..
– Дерьмо, – отвечает она. – Нет уж, лучше я вообще ничего читать не буду… А вот попробуйте-ка, голубчик, мою стряпню!
– Что это? – спрашиваю.
– Кулебяка слоеная с вязигой и осетриной, – говорит, а глаза так и светятся, словно она не пирог испекла, а поэму сочинила. – Да вы попробуйте, голубчик, попробуйте. Уверяю вас – язык проглотите!
Что ж, попробовал я кулебяку – и впрямь: объедение!
– Как же вы такое чудо смогли сотворить? – изумляюсь ее кулинарному искусству.
– Очень просто, – смущенно розовеет она, – по бабушкиным рецептам. Из слоеного теста раскатала две полоски, на узкую полоску положила тонкие блинчики, а уж на них – слой фарша из вязиги, на него – ломтики вареной осетрины и малосольной лососины, потом еще слой вязиги. Сверху фарш накрыла блинчиками, смазала с боков яйцом, а потом… Впрочем, что это я! – вдруг спохватывается Аннушка. – Вам же ведь это не интересно…
– Что вы! Что вы! – возражаю я совершенно искренне, прижимая к груди ее руки, испачканные в муке и масле. – Я готов вас слушать бесконечно. Все, что вы говорите, драгоценная Аннушка, для меня слаще музыки… клянусь!
Она тут совсем зарделась, глазки потупила – ну как девушка, честное слово. Вот тебе и пенсионерка. Бабенка в соку! Заключил я ее в свои объятия, и о дальнейшем предпочитаю умалчивать.
– Ты знаешь, голубчик, – шептала она мне уже в пуховой постели, отдышавшись после недолгой, но бурной моей атаки, – я мечтаю создать такое кушанье… такой рецепт… пусть это будет пирог, или салат, или горячее блюдо… неважно!.. нет, все-таки, лучше – пирог… главное, чтобы человек, отведавший это кушанье, смог почувствовать себя счастливым… такой, что ли, пирог счастья, если так можно выразиться…
– Тс-с-с, – зажал я ей рот поцелуем, – ни слова о счастье, ведь это – табу!.. Никому никогда больше не говори об этой своей мечте… никому! Ты же знаешь, что каждый, кто мечтает о счастье – изгой, отщепенец… а уж тот, кто замыслил дать счастье другим людям – тот враг народа! И соответствующие органы могут сурово тебя покарать…
– Но ведь ты же, голубчик, меня не выдашь? – жарким шепотом смутила она меня.
– Разумеется, – солгал я, зарываясь лицом в ее пряно благоухающую подмышку.
18 января.
Вчера в нашу школу нагрянули люди в масках и в камуфляже – и арестовали учителя рисования. Все удивлялись – за что. Лишь я один не удивлялся. Я-то знал, за что взяли учителя рисования. За то, что он накануне притащил в класс толстенный альбом с репродукциями Рафаэля и целый час разглагольствовал о красоте, о святой материнской любви и прочих зловредных глупостях, отравляя девственное сознание наивных учеников. Даже я, человек с закаленной психикой, заслушался, словно завороженный, стоя под дверью, и долго еще потом ходил с затуманенной головой.
Нет-нет-нет, мы живем на вулкане собственных страстей!
Как смогло бы существовать государство без таких бдительных патриотов, как я?..
22 января.
Моему долготерпению пришел конец.
Сегодня жена опять не ночевала дома. Притащилась под утро, еле живая, когда я уже собирался идти на работу. Молча ввалилась в спальню – и рухнула на кровать.
