Вот и славно, Галочка. Вот и славно, моя незабвенная девочка. А вот и я, дорогая, здравствуй, да, это я, ты узнала меня, молодец, ты совсем не изменилась, лишь постарела на сорок лет, ты лежи, не вставай, не волнуйся, я посижу с тобой рядом, я еще поживу, ты еще поживешь, мы еще поживем, уж теперь я тебя не оставлю, а хочешь, я тебя покормлю, потру тебе на терке морковки с яблоком, а хочешь, я почитаю тебе Есенина, помнишь, мы когда-то его любили, а хочешь, я спою тебе песню, наивную блатную песню, которая тебе почему-то нравилась, и мне тоже, тоже, да ты спи, ты не плачь, ты закрой глаза, вот так, хорошо, подпевай тихонько, ага… так здравствуй, поседевшая любовь моя, пусть кружится и падает снежок – на берег Дона, на ветки клена, на твой заплаканный платок… мы еще поживем, любовь моя, мы еще полетаем вдвоем во сне, только это уж будет не наш сон, не наш сон, не наш…
С того дня, как мы с Машей поняли, что любим друг друга, наша жизнь превратилась в ад, в круглосуточное притворство, в бесконечную игру в прятки, в очень даже рискованный аттракцион.
Вот и сегодня, когда я позвонил ей из своей хирургической клиники, чтобы договориться о вечернем свидании, мне пришлось изъясняться намеками, лгать, актерствовать, чтобы чуткие мои коллеги-врачи не расчухали, что я говорю с существом женского пола.
– Это я, Маркуша, – морщась от отвращения к педерастическим интонациям собственного голоса, сказал я, – как твои дела, мой зайчонок? Вот и славненько! А как насчет того, чтобы вместе провести вечерок?
– Инга, любовь моя, – проворковала издалека Маша (тоже явно страшащаяся чужих ушей). – Давай встретимся в восемь, в клубе «Розовая роза»? Мне надо сказать тебе что-то очень важное…
– О»кей, мой зайчик. Целую тебя в твой пушистый хвостик… ха-ха!
«Розовая роза» – вечерний клуб для лесбиянок. Значит, сегодня моя очередь перевоплощаться. Что ж, смиренно выряжусь в свой наилучший блядский наряд. Вчера мы встречались в «Голубой луне» – и пришлось постараться Маше, она нарядилась мальчиком, да так ловко преобразилась, что я ее не сразу-то и признал… И никто из окружающих не догадался! А ведь мы с ней рискуем, жутко рискуем. Если вдруг попадемся, то все, капут – не только любви конец, но и свободы лишимся, и нас разлучат – надолго, навеки… Не дай-то Бог! Об этом не хочется даже и думать. А что делать? Обидно ведь бесконечно прятаться, встречаться тайком, в подвалах, на чердаках, в загородном лесу… Хочется и развлечься, и потанцевать… Мы же так молоды! Мы – изгои, преступники, отщепенцы – мы чужие в этой странной больной стране, где дозволяется лишь однополая любовь, где нет ни детей, ни роддомов, где живут лишь сегодняшним днем и ни у кого нет будущего.
Вечером, ровно в восемь, мы встретились у входа в «Розовую розу». Увидев меня, Маша фыркнула в кулачок. Я глянул на свое отражение в зеркальной витрине: бандитка! пиратка! разбойница с большой дороги! Поправил парик, оскалил зубы.
– С макияжем ты явно переборщил… переборщила! – шепнула Маша, давясь от смеха.
– Но-но! Где почтение к старшим? – И я шлепнул ее по тугой круглой попке. – Смотри у меня! Тетя Инга поставит шалунью в угол!..
– Ладно, пошли, – Маша потянула меня за собой.
Мы купили входной билет, заняли свободный столик в углу, заказали по бокалу мартини, закурили.
На небольшой эстраде томно изгибались две певички-близняшки, инструментальный квартет тоже состоял из женщин: аккордеон, саксофон, синтезатор, ударные.
– Ты хотела мне сообщить что-то важное, – напомнил я Маше. – Давай выкладывай.
– Игорек… ты только, пожалуйста, не пугайся, – прошептала она. – И не сердись…
– Что случилось? – Я отставил недопитый бокал. – Неприятности на работе?
– Нет… это касается только нас с тобой… Я – беременна… Не сердись!
Мое сердце замерло, сжалось, словно ошпаренное кипятком, потом забилось сильнее, сильнее. Несколько секунд я не мог ничего сказать, только молча смотрел на нее, на свою ненаглядную, на ее родное, любимое, скуластое личико, на ее раскосые глаза, вдруг наполнившиеся слезами…
– Не сердись, – повторила она, чуть не плача.
– Боже мой, – прошептал я, еле сдерживаясь, чтобы не закричать от счастья, – да за что же я должен сердиться, Маша?.. Я рад, я так рад…
– Правда? Нет – правда? – прошептала она, и слезы вдруг хлынули из ее глаз. – Мой родной, мой любимый… а я так боялась, что ты – рассердишься…
– Тише, тише, – сказал я, оглядываясь по сторонам, – на нас смотрят… Возьми себя в руки. Не забудь, что я – Инга… а никакой не Игорь…
– Да, конечно, я помню, – кивнула она, улыбаясь сквозь слезы, – я все помню… я знаю, что нам нельзя заводить ребенка… Но что же нам делать?!
– Все образуется, – и я сжал ее холодные пальчики в своих ладонях, – а сейчас предлагаю выпить за это… сама знаешь – за что.
Я заказал бутылку розового мартини, фисташек, сыру – и мы долго еще пировали, празднуя нашу тайную радость, наше будущее запретное счастье, от которого мы не собирались отказываться.
