– Нет, я здоров! Я здоров! Это ты – болен гнилой жалостью к самому себе… думаешь, я не вижу? Ты думаешь только о себе! О себе, любимом и ненаглядном! Ты не хочешь даже на секунду задуматься о чужом несчастье… и я тебе сейчас интересен, как экзотический экспонат, в тебе нет ко мне ни капли жалости…
– Откуда ты знаешь?
– Да я вижу, вижу! Я для тебя – причудливое насекомое, вот ты и рассматриваешь меня, и слушаешь мои бредни… а сочувствия, понимания – в тебе нет ни капли! У-у, как я ненавижу таких как ты – добреньких, тепленьких, безразличненьких… Как я вас всех ненавижу! Как я буду вам мстить – за таких, как я! Нас полным-полно, а вы нас и замечать не хотите! Мы для вас хуже бездомных собак! Ну да ничего… скоро вам отольются наши слезы!
– Нет, ты все-таки псих… И не верю я тебе, Шурик… Зачем чеченцам связываться с таким придурком? Ты же наговариваешь на себя просто так, для понта… чтобы я тебя тут зауважал, забоялся… а ведь ты же – обычный неудачник, жертва переходного периода.
– Скажи еще – жертва аборта. Что и требовалось доказать, – кивнул Шурик. – Старая песня – лес рубят, щепки летят. Для тебя я – щепка. Что ж, не веришь – не надо. Потом вспомнишь меня, когда весь этот город скроется под водой… Вспомнишь, вспомнишь мои слова, да уже будет поздно… Ладно, пойду я. Пока. Спасибо за угощение.
– Иди, иди! – крикнул я ему вслед. – И впредь будь поосторожнее! Не все такие добрые, как я. Смотри, нарвешься…
Сквозь стеклянную стену павильона я увидел, как осмелевший Шурик достал из-за пазухи новую прокламацию (значит, соврал мне тогда, что больше у него не осталось) – и бойко наклеил ее на фонарный столб. Но не успел отойти от столба и пяти шагов, как к нему привязался какой-то бритоголовый парень в кожаной куртке, явно заметивший листовку и успевший, вероятно, ее прочитать. Уж не знаю, что он там ему говорил, слышно не было, но было видно, как этот бритоголовый без долгих предисловий начал избивать бомжа-террориста. И я просто вынужден был срочно покинуть свой столик, выйти наружу и вмешаться. Не зря же сказано: «Мы в ответе за тех, кого приручили». А я почему-то решил, что приручил Шурика (хотя на самом-то деле все было наоборот).
Ну, выскочил я на улицу. Ну, ввязался в эту дурацкую потасовку. Ну, попытался оттащить парня от Шурика, вернее – Шурика от рассвирепевшего парня. Ну, мне это вроде бы удалось – хотя бритоголовый был крепок и ловок, да еще пьян, а я неуклюж и стар, да и одышка не позволяла мне вести затяжной рукопашный бой – я сразу же изнемог, запыхался. Загородил собой Шурика.
– Куда лезешь, отец? – крикнул парень. – Дай разделаться с этой падалью! Я его все равно урою!
– Не трогай его! – отмахнулся я. – Кто ты такой, чтоб его судить?
– Кто я такой? – взревел парень, набрасываясь то на меня, то на хнычущего Шурика. – Кто я такой? Да я – волк! Я санитар леса! Я буду уничтожать этих гадов! Весь этот мусор! Всех этих бродячих вонючек! Как бешеных собак… я им глотки буду рвать! Посмотри, отец, что он там написал, на своей листовке! Террорист сраный! Да я его…
Но тут возле нас притормозил милицейский «газик» – и выскочившие из машины менты быстренько запихали всех троих в душный и тесный кузов. И отвезли нас в отделение.
– ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В «ОБЕЗЬЯННИК»!
Этими ласковыми словами приветствовал нас дежурный сержант милиции, распахивая решетчатую дверь.
Здесь, в зловонном ментовском «обезьяннике», за решеткой, в славной компании с бомжом-террористом Шуриком и неукротимым «санитаром леса» по имени Серега, я и провел эту ночь. Шурик поначалу трусливо хныкал, и было неловко смотреть на плачущего пьяного мужика, размазывавшего мутные слезы по пухлым небритым щекам. Но потом он приободрился и начал посматривать на нас с видом жертвы, пострадавшей за правое дело. Серега глядел на него со злобным отвращением и что-то бурчал себе под нос. Кстати, по возрасту Серега был наверняка ровесником моего сына Никиты, проживавшего с матерью (первой моей женой) в далекой Москве. Но мой сын сейчас учится в университете, он студент, пишет изредка мне неплохие (в смысле – неглупые) письма, увлечен стихами Бориса Рыжего и прозой Павича и Борхеса, а к таким «патриотам» как бритоголовый Серега (их в столице немало), относится с откровенной насмешкой.
– Эх вы, а еще писатель, – укоризненно сказал мне сержант милиции, заполняя протокол. – Путаетесь со всяким отребьем… И не стыдно?
– Они тоже люди, – пробормотал я устало, – и я их ничем не лучше…
– Вот так страна и пропадает, – вздохнул глубокомысленно сержант. – Одни воруют, другие пьют, третьи заложников захватывают да самолеты взрывают… Погибнет Россия без сильной руки!
– А я что говорю! – вмешался Серега. – Россия не возродится, пока мы ее не очистим от мусора! От всех этих бомжей, от цыган, от китайцев, от черных…
– Ты тоже, не очень-то возникай, – скривился сержант. – Между прочим, ты к нам уж не в первый раз попадаешь… Помнишь – недавно с дружками бритоголовыми на рынке погром устроили?
