Все с восторгом поддержали этот тост, даже заместитель мэра, Виссарион Фуимов, которого явно покоробило прозвучавшее из уст Яныча осуждение «пьяных» праздников, охотно пригубил шампанского и вскоре сам пожелал произнести несколько слов.
– Дорогие друзья, – проникновенным голосом заговорил Фуимов, – от лица мэра и от себя лично я хочу поздравить всех вас с этим добрым, милосердным, по-настоящему христианским начинанием, которое – мне очень хочется в это верить! – будет непременно поддержано и продолжено другими деловыми людьми нашего славного города, по праву гордящегося своими давними, многовековыми традициями благотворительности и душеспасения! Городская администрация всегда будет вашим верным союзником, дорогой наш Вадим Иваныч! Предлагаю выпить за здоровье дорогого и многоуважаемого Вадима Ивановича!
Тут кто-то даже крикнул «ура». Я был смущен, польщен и растроган. А камерный оркестр грянул «Многая лета», отчего я вообще чуть не прослезился.
– Дорогие мои земляки! – старческим шамкающим голосом произнесла вдова классика, Таисья Петровна. – В этот замечательный день, когда мой давний друг и мой младший товарищ Вадим Цветков, верный продолжатель традиций Трофима Загадова, совершенно неожиданно для меня проявил себя с наилучшей стороны, мне хочется поднять бокал за те идеалы добра, справедливости и милосердия, которым служил своим творчеством и всей своей жизнью мой великий муж – Трофим Денисович Загадов! Позвольте же мне выразить надежду, что когда-нибудь, а может быть, и очень скоро, сей богоугодный приют обретет славное имя Трофима Загадова! Это будет более чем справедливо!
Сказав эти слова, старуха залпом выпила шампанское – и неожиданно хряпнула об пол бокал, который разлетелся на мелкие кусочки. Слава Богу, никто не последовал ее примеру.
Тут же, рядом с почетными гостями, за соседним фуршетным столом стояли и некоторые из первых обитателей «Ночного причала». Я их заранее предупредил, чтобы шибко не налегали на выпивку, да они и сами чувствовали себя смущенно, особенно поначалу. Слева от меня стоял тот самый бомж-»террорист» Шурик, по случаю праздника отмывшийся и гладко выбритый, которого я накануне встретил на улице и заманил в свое заведение, уговорив его побыть здесь хотя бы несколько дней, «для пробы». А напротив меня, по другую сторону стола, с бокалом, наполненным минеральной водой, красовался совершенно седой и морщинистый поэт Виталий Курочкин, мой давний приятель и собутыльник, который вот уже второй год скитался по чужим квартирам (жена его выгнала за бесконечные пьянки), а ко мне он попал тоже по моему личному приглашению. Поэт с гордостью сообщал всем окружающим, что находится в «железной завязке» и что в «Ночном причале» ему очень нравится, и что очень скоро он напишет для этого заведения специальный торжественный гимн.
– Завидую твоей могучей воле, Виталя, – сказал Шурик, обращаясь к непривычно трезвому поэту, – а вот я бы сейчас непрочь тяпнуть водочки…
– Шурик, Шурик, ты же мне обещал! – взволновался я.
– Да, я помню… но знал бы ты, Вадя, как трудно исполнить такое обещание… – И он горестно вздохнул, словно я лишил его самой главной на земле радости. – Водка наша, сущая на небесах! – забормотал он вдруг, как бы пародируя евангельскую молитву «Отче наш». – Да святится имя твое, да приидет царствие твое, да будет воля твоя и на земле, как на небе. Водку нашу насущную дай нам на сей день… и прости нам запои наши, как и мы прощаем собутыльникам нашим… и не введи нас во трезвость, но избавь от злого похмелья… Ибо твое есть царство и сила и слава во веки. Аминь!
– И не стыдно? – сказал я. – Зачем ты кощунствуешь, Шурик?!
– Да брось ты, Вадька. Ведь сам же не веришь ни в Бога, ни в черта… Эх, если б мы верили… если бы верили!.. – И он тоскливо махнул рукой. – Если хочешь знать, в нашей жизни вообще нельзя оставаться трезвым… Это даже неприлично! Быть трезвым сегодня – стыдно и пошло! Только водка спасает от стыда и отчаяния… Как же можно не пить?! Когда людей унижают на каждом шагу, когда правят бал спекулянты и воры, когда учителям и шахтерам платят гроши, когда грабят стариков, когда невинных детей захватывают в заложники и стреляют им в спины, когда люди боятся вечером выйти из дома… ну как можно не пить – в такой стране?
– Ишь какой ловкий, – заметил я укоризненно, – какую ты базу теоретическую подвел под свое пьянство… Но тебя-то, тебя лично – что заставляет пить?
– Меня лично? Лично… – И Шурик угрюмо понурился, а потом вдруг сказал, не поднимая головы: – У меня лично недавно погибли жена с дочерью… Бывшие мои жена с дочерью… бывшие… но ведь мои! Мои родные! В том самом самолете, Москва-Сочи, в котором они летели на море, отдыхать… А самолет, как вы знаете, взорвался в воздухе и рухнул на землю…
– Ох ты, господи, – прошептал поэт Курочкин. – Царствие им небесное.
– Извини, Шурик, – смутился я. – Разве ж я знал… Прими мои соболезнования…
