Невысокая, хрупкая, худощавая, лет сорока, она казалась человеком не от мира сего. На ее бледном скуластом лице блуждала слабая отрешенная улыбка, а ее светло-серые глаза освещали это лицо неярким живым светом. Одета она была в старомодное блеклое синее платье ниже колен и в черный жакет-безрукавку ручной вязки, обута в разношенные голубые кросовки и белые носки. Ее можно было бы принять за бомжиху, если бы не чистая, хоть и заштопанная одежда и чистые, только что вымытые волосы, которые вздымались над ее головой каштановым пухом, светящимся на фоне закатного солнца.
– Вот и встретились, Митя, – сказала она, обращаясь к мужчине на фотографии, искоса перехваченной черной лентой. – Вот и встретились… А ведь двадцать лет прошло!
Она положила возле фотографии букетик простых полевых ромашек, потом повернулась и пошла к себе – в дальний угол кладбища, где в стороне от центральной аллеи, совсем на отшибе, возле старой кладбищенской стены, стоял неприметный вагончик. В таких вагончиках на стройках работяги обычно устраивают перекуры, прорабы проводят летучки, планерки и прочие толковища, на которых густой мат перемешан с табачным дымом. Точно в таком же вагончике жила эта странная женщина. И не просто жила. Это был ее, так сказать, офис, ее резиденция, навещали которую, правда, очень мало кто и очень редко.
На наружной стене вагончика, возле двери, висела голубая табличка с аккуратной надписью, выведенной хозяйкой собственноручно белой масляной краской:
Анна Ивановна Черных – это она. Хозяйка кладбищенского музея.
Достала из кармана жакета ключ, отперла висячий замок, переступила порог своего жилища. Другого дома у нее не было. У нее не было никого и ничего. Включила свет. Огляделась. В красном углу под иконой Спасителя чуть теплилась лампада. На маленьких окнах (всего – три окна) были задернуты ветхие, но чистые тюлевые занавески. В дальнем углу, за шкафчиком, стоял топчан, застланный одеялом. В правом углу стояла тумбочка с электроплиткой, рядом с ней висела полка с посудой. Возле одного из окон стоял маленький (детский, наверное) письменный стол, на котором лежали диктофон и стопка бумаги, стоял деревянный стакан с карандашами и шариковыми ручками. Компьютера у нее, конечно же, не было. Да и зачем? Зато были книги на стеллаже, и книг было довольно много. Не только духовного содержания, между прочим, но и стихи, и классика, и всякие словари и справочники.
Несмотря на бедность обстановки, в вагончике было чисто и прибрано.
А еще на стенах висели картины – три пейзажа (деревенская улица, таежная просека, горная речка) и один женский портрет. На портрете была изображена хозяйка вагончика – молодая, скуластенькая, светлоглазая, радостно улыбающаяся, в розовом сарафане, с веткой сирени в руке. За двадцать лет она, конечно же, изменилась, но не очень. Это свойство худеньких женщин – оставаться легко узнаваемыми даже спустя много лет. А еще это свойство женщин верных и преданных, не изменяющих своему слову и своему чувству. Они не меняются внешне, потому что не изменяют.
…Каждый раз, когда она смотрит на этот свой портрет, ей начинает казаться, будто она сама себе снится – и вот сейчас проснется…
…значит, что же – вот так и подохнуть? Замурованным, заживо погребенным – так и загнуться в этом тесном и душном дубовом ящике? И никто не спасет?
А кому ты нужен – тебя спасать? Кто тебя услышит – изпод земли-то? Всё, хана, отгулялся, отпрыгался, отскакался, веселый кузнечик…
Но как это могло случиться?! Как они могли – признать мертвым – живого человека? Куда смотрели врачи? Ведь врач должен был выдать свидетельство о смерти… а может, врача подкупили? Кто – подкупил? Как – кто? Да твой лучший дружок Денис – вот кто! А может, и Нина, твоя верная женушка, была с ним в сговоре… Ну-у, это уж ты черезчур… Но я ж не слепой – давно замечал их шашни, ловил их косые блудливые взгляды, предательские улыбки… я не слепой! Но как им удалось меня усыпить? Да сто тысяч способов имеется, будто сам не знаешь… Но им же проще было меня отравить! Да, но тогда это был бы чистый криминал – убийство… Это ж какой риск! А вдруг – вскрытие?.. Вот они и подсыпали в бутылку с вином просто дури какой-то, да еще зная, что я и сам перед сном таблетки глотаю… вот и добавили… И получился коктейль… Надеялись, что я загнусь, а я лишь заснул летаргическим сном. Они знали, знали, что я страдаю лунатизмом, я даже из армии был комиссован как эпилептик, хотя никакой эпилепсии у меня нет и не было, все это туфта, но по ночам бродил – это факт! Вот и вогнали меня в летаргию, а врач поддался их россказням про мое пристрастие к снотворным – мол, передозировка, и кома, и смерть от остановки сердца… Как все просто и глупо! Совсем как в рассказах Эдгара По или фильмах-триллерах, или в тех страшилках, которыми мы пугали друг друга в детстве, в пионерских лагерях, после отбоя, в палате… «В этом черном-пречерном гробу лежит черный-пречерный мертвец… он проснулся и закричал: выпустите меня отсюда!..»
