Первые дни тосковала ужасно, бродила как неприкаянная по деревенским – то пыльным, то грязным – улочкам, а на работе изнемогала, задыхаясь от больничного зловония и содрогаясь от криков сумасшедших. Но постепенно привыкла, принюхалась, притерпелась. Поселили их с мужем в отдельной квартирке, в одноэтажном деревянном доме со своим крыльцом, с водопроводом и туалетом, даже ванная комната имелась, правда, отопление печное, но дров было в избытке, а печь растопить всегда можно поручить какому-нибудь психу из «тихих» – они сами напрашивались на любую работу, лишь бы вырваться хоть ненадолго из больничных стен. При доме был огород, значит, своя картошка и прочее. Короче, жить можно.
Но ей-то хотелось не просто жить – а быть счастливой.
С мужем не ссорились, жили дружно. Правда, ребеночка, о котором оба мечтали, все как-то не получалось, но они не теряли надежды. Вечера проводили у телевизора, ходили в гости к соседям-коллегам, таким же врачам, обсуждали больничные и деревенские сплетни и новости.
Больница была большая, похожая на концлагерь, тринадцать бараков на тысячу с лишним коек, огороженные высоким забором с колючей проволокой и прожекторами по четырем углам. Лечились там в основном неизлечимые хроники-инвалиды («психохроники»), изредка поступали и острые психи, и белогорячечные алкаши, и солдаты на военно-психиатрическую экспертизу. Врачей не хватало, поэтому работать приходилось на полторы, а в отпускной период и на две ставки. Тратить деньги было особенно не на что – и они с Аликом решили, что будут копить на машину, на «жигули». Вот и цель появилась в семейной жизни.
Так прошла первая зима, а весной Алику выделили от крайздрава путевку на двухмесячные курсы специализации в тогда еще Ленинград – и Аня осталась одна. На работе, в больнице, она не чувствовала себя одинокой, а вот дома, по вечерам, очень, конечно, скучала. Ей казалось, что она тоскует по мужу, и отчасти это было именно так.
Однажды, во время дежурства, ее вызвали в приемное отделение – принимать нового больного.
Аня вошла в кабинет – и поморщилась от острого запаха сапожной ваксы. Так и есть: привезли солдата на экспертизу. В сопровождении офицера и сержанта. Сам испытуемый сидел на стуле, посреди кабинета, со связанными за спиной руками, а сопровождающие стояли рядышком, словно два конвоира. Да еще пара больничных санитаров топталась у двери, наготове.
Аня села за стол, надела очки – и сразу ее добродушное молодое лицо стало строгим и официальным.
– Вы зачем ему руки скрутили? – спросила она усатого лейтенанта.
– На всякий случай. Паренек-то капризный.
– Развяжите.
– Как прикажете, коллега, – и лейтенант медицинской службы стал распутывать тугие узлы.
Аня быстро глянула на солдата: он был худ и бледен, глаз не подымал, а губы его кривились в брезгливой усмешке. Перелистала сопроводительные документы: Дмитрий Сергеевич Воропаев, двадцать лет, проживает в городе Кырске, рядовой такой-то воинской части, на службе полгода… был освидетельствован амбулаторно врачом-психиатром таким-то, поставлен предварительный диагноз: эпилепсия с сумеречными расстройствами сознания и психопатизацией личности (под вопросом)… направлен в краевую психбольницу для проведения стационарной экспертизы с целью уточнения диагноза и решения вопроса о годности к военной службе.
– Ну-с, рядовой Воропаев, давай знакомиться, – сказала Аня, устраиваясь поудобнее и раскрывая чистую историю болезни. – Я буду спрашивать, а ты отвечать. Начнем сначала. Назови свою фамилию, имя, отчество.
– Там все написано, – буркнул он.
– А какое сегодня число?
– У меня календаря нет.
– Ты понимаешь, куда тебя привезли?
– В дурдом, куда же еще.
– А чего такой сердитый?
– А чему радоваться? – И он впервые поднял глаза – и обжег ее синим взглядом.
– Объясни мне, пожалуйста, что с тобой все-таки произошло?
– Вам что, лень сопроводиловку прочитать? – вспыхнул он. – Там же все подробно написано!
– Ну… мало ли что написано. Может, неправда какая.
– Чистая правда! Башку старшине проломил – и не жалею! – выкрикнул Воропаев с такой злобой, что она отшатнулась, откинулась на спинку стула, словно боясь, как бы он на нее не бросился с кулаками. – Убивать таких сук надо! Козел вонючий, а не старшина! Пидор!
– Не слушайте вы его, – вмешался лейтенант, поглаживая ус. – Никого он не убивал. Старшину ударил, это точно. Но главное – он же лунатик! Если не косит, конечно. Ночью по крыше ходил – я сам видел… И ведь чуть не упал!
– И упал бы – а вам-то что? – вскочил солдат, но крепкие руки сержанта тут же его пригвоздили к стулу. – Я вас просил меня спасать?! И в вашу долбаную армию я не просился! Меня с четвертого курса сдернули, я художник, а не солдат! Видеть вас всех не могу! Заколебали, козлы!..
– За козла ответишь, – буркнул молчавший до сих пор сержант. – Сам козел… лунатик хренов. Симулянт!
– Ладно, хватит, – строго одернула их Аня. – С тобой, Воропаев, мы разговор после продолжим, а сейчас – разденься до пояса…
