И вдруг я поймал себя на том, что говорю себе про Тышлера те же самые слова, которые слышал в «Новом мире» про Устина Малапагина. Те же самые слова. Значит, те же самые эмоции? Значит, те же самые реакции? Значит, о нас думают то же самое, что мы о них? И об этом никому не расскажешь. Все время перед глазами пачки исписанных листов. Чужой труд. Слишком почтительное отношение к собственным извилинам. Пройдут года, настанут дни такие[51]. Вы будете читать пачки фотокопий, а мы будем мирно спать в могиле, а вам дай бог счастья, а вы пишите для себя свои собственные книги.
А ВЫ ПИШИТЕ ДЛЯ СЕБЯ СВОИ СОБСТВЕННЫЕ КНИГИ
Без меня!
Мишка Лермонтов, Колька Некрасов, Федька Достоевский: все свои!
Кто-нибудь из наших накололся? Нет. Значит вы не из тех, кого там называют нашими или то, что с вами произошло, не называется накололся.
Нога в ногу, все художники идут нога в ногу, а вы сидите и не идете нога в ногу. Почему вы не нога в ногу? Когда рядом с тобой играет такая шутовская сторона, поневоле замолчишь и наберешь в рот воды и никому ни слова. Да бросьте вы! Это еще хорошо, что на вы.
А там сразу с тобой на «да брось ты херовину!»
5
Еще раз и еще раз. Видно, только такие слова и такие тексты, к которым постоянно возвращаешься. 25.3.66
«Озеро в жаркий день» лишилось «Поплавка у Аксакова». Это был самый важный текст. Нечто тихомирно нейтральное, и вместе с тем, отоснилось, видно, навсегда. Не сапог же описывать. Зависит от количества перечитанных при этом страниц. А важней всего только слова, написанные на полях уже готовой книги. Так было покончено с озером.
Дерзкий незнакомец чем-то дорог. А последний переплет устарел.
Мы читаем в «Тайме» только про себя. Нам интересно только про нас. Откуда у них мой портрет? Я такого никому не давал.
Меня ждет Бэртон Стивенсон на улице Разина[52], а я занят черти чем. Один поворот телефонного диска[53], другой, третий. Она этого никогда не забудет.
Позабуду, вероятно, ваши милые черты. Тов. Сарабьянов и силовой трюк Б. Бродского в журнале «Вопросы философии». Вакхана – хана ли? Хана. Похоже на это. Странно, что там нет ничего существенно нового. Вам нельзя такие вещи читать. Но безаппеляционность иногда даже импонирует. Когда она льет воду на нашу мельницу. На эту воду страшно было смотреть, когда не умел плавать. Первый раз переплыл озеро с опасностью для жизни и в тайне от всех один. Это была победа. Но было страшно. Но мог и утонуть. Никто еще не утонул, когда научился плавать. Течение сносило со страшной силой. Волки гнались по заснеженному льду.
6
А потом с тобой заговорят на языке деревенского милиционера. Его купили вежливым разговором.
А с ними они не церемонятся. О самом важном никто ни слова, и я молчу. Будто ничего не случилось.
И все время какой-нибудь третий лишний. А я смотрел на лица их. И вдруг стало грустно-грустно. Вот такими же словами кто-то поносил твой скорбный труд, завещанный от Бога мне, грешному. А слова те же самые. Но как выразить противоположные эмоции? Но есть святые вещи, кроме личности художника. Есть уважение к искусству и презрение к халтуре, какой бы высокий замысел ни был. Но у меня совсем другие эмоции. Но я ненавижу ничтожество. Но меня тошнит от жалких потугов. Но я должен молчать. И я молчу. Я отдохну в другом зале. Я посмотрю еще раз на те картины, которые мне нравятся, и мне станет легче. Есть же все-таки, есть же, есть. Стоят, с ученым видом знатока хранят молчанье в важном споре. Только способ всех увидеть и со всеми поговорить. Тышлер – замечательный художник. Чем? 3амечательный своей монотонностью и утомительностью. Разве можно так о нем, он гонимый! Дай волю этим гонимым, и они перещеголяют своих гонителей. Они же еще более нетерпимы, чем их нетерпимые неприятели. Вам нравится, восхищайтесь, пожалуйста, только не требуйте от нас восторгов. Но вот теми же самыми словами заговорило Кондовое Хамство, и тут не умолчать, и тут ты обязательно влипнешь в разговор, и поймаешься на удочку. А тебя просто спровоцировали.
У МАЛЬЧИКА БЫЛ ЗАСКОК
Дивная власть и острый запах.
Конечно, «Траву и асфальт» нужно было бы переписать. Вдруг тема потеряла интерес. Ни от кого ни слова. Дивная власть и острый запах чужой судьбы – да. Но вдруг стало всем почему-то неинтересно. Да не интересно мне про него! И трын-трава вышла в тираж. Я про него мог бы кое-что рассказать (точное описание того, что называют кувшинное рыло), но сейчас я про него ничего плохого не хочу говорить.