Путь по усложнению первоначального текста под «Скриблдихобл»[64] нас тоже не заманивает. А для хваткости, а для обзорности существует другой способ. Этому способу еще нет названия. «Что-то другое» маячило уже для старика И. В. Гете, но он уже был стар, чтобы по намеченному пути идти самому. Он указал дорогу, но сам пошел по другой. А ты все время указываешь свою собственную тропинку. А по ней идти никто не хочет. Весело для компании, конечно. Ему обидно, он столько сил затратил на чтение Камю по-французски. Да и главного так и не успел прочитать, а тут пошли такие хунвэйбины, которые презирают чтение вообще и рассказывают об этом юмористические рассказы. Однажды в кафе за столиком юмор бьет по идейному противнику, но смех-то, по существу, за чей счет? Ни дать ни взять Женя Катаев, когда он еще не встретил Юлюшу Файнзильбера[65]. Никто уж не помнит, как звали Евгения Петрова, и реплика не доходит. Соседи-помещики, пока не сталкивались, не ссорились: крупнопоместный дачевладелец Эренбург и мелкопоместный Йоэльс. Но молодой Дубровский заявил, что он подожжет поместье Троекурова. Мама теперь в стороне. Как, важно быть серьезным? Вот еще один ход с его стороны. Новая интонация у старой избитой фразы. Если бы он поставил кавычки, абзац увел бы текст в литературоведение. Доктор наук знал, что пародировать, но не для всех звучала пародийность этой пародии. Лошадей так и не завел. Так мечтал о лошадях. Уж все было приготовлено: тут конюшня, тут сено, тут дрожки.
Он пытался учить самого Андрея Белого. Прошло целых 30 лет. Так он отомстил Айхенвальду за силуэты русских писателей. Эти счеты начались не в 1934 году. Хемингуэй подтрунивал над Фолкнером, но с Олдосом Хаксли была вражда. Ушел и намек на мысль. Замысел взвивался к отвлеченным построениям, потом возвращался к конкретным картинам или страницам, чтобы потом опять уйти в обобщения. Они следили за названиями, но не за ходом мысли. В пересказе все выглядело довольно неуклюже. Краткость граничила с юмористичностью, а по идее должна была давать новое слово и в социологии и в искусстве. Ему ж не дали развернуться. Намеки на историю европейского романа не были подхвачены ни в том синтаксисе ни в этой лексике. Вас не минует. Им быстро надоест. Получишь в свое время. А за это время был подмечен только один конкретный переход от метафоричности к бытовому плану, и то на примере чужой прозы. Николай Глазков тут не пользуется никаким влиянием. Они читали вслух только отдельные страницы. Мне их никто по почте не прислал. Мы этот анекдот имели в 22 году. Надо было еще иметь и чувство юмора. Жалко бабушку, правда? Как увижу я намек, так душа идет ко дну. Намек на город Ростов-на-Дону дорого ей обошелся. По новой они не читали Веры Пановой, а для нас это был свежий ветер и почти оттепель. Стало грустно: как будто великой школы плавания не существует. Но вот она, вот она, вот! Это как Б. Шоу с новой Россией. Он сказал: а я ее люблю, и все остались довольны. Но если бы она знала, за что он ее любит. Она бы не обрадовалась. Но она до сих пор этого не знает. И мы ей об этом не будем говорить. Разве можно шутить такими вещами? С вещами! Теперь они будут шутить.
Абстрактный разговор получился. В начале жизни помню школу я. Ни одна вещь не запала, не развилась, не откликнулась. Как-то иначе. Не из того теста. Заморочили ему голову теоретики. Ортега-и-Гассет – блестящий стилист, а я до сих пор изучал стилистику по Налитухину. Конечно, можно и по Налитухину, но лучше по Ортега-и-Гассету. В немецком переводе? Перевод хороший, а может он и сам писал по-немецки. Его интересует как раз та стилистика, которая сквозит во всех переводах.
А ее интересует как раз то, что остается в пределах одного языка. Они же говорят о разных вещах, хотя и пользуются одними и теми же словами. ПРЫЖОК ЧЕРЕЗ ЗАБОР. Ритмы катания на коньках у этого конькобежца на этом озере были совсем иные в тот год. Как зеленый карандаш. Мелькнул, блеснул и улетел. Эстетика тонкого переплета. Конверты что ли? Хоть какой-нибудь шаг вперед, хоть какой. От пачек к переплету без читабельного текста, да, но хоть обзорно, хоть в самом общей виде. Клейка как ритуал не состоялась. Карандаш, не пропущенный через машинку. Да. Да. Но это еще не дает право на бессмертие. На внимание тех, которые придут потом: нах-вельт![66] Это еще ничего не значит. Устаревает только информация. Не только. Но и метод. Но и лексика. Но и заботы. Но и ритуал. И дело не в абстрактности. А в том, что нет конкретных зацепок в анализе новых впечатлений, которые, конечно, связаны со старыми. А вот этого и нет. Можно подумать, жизнь началось с приходом бородача в шотландской юбке. Рассказ о вечере в Армянском переулке – тоже нелитературные впечатления. А старый текст на новой машинке – на общих основаниях с методом Эрли Стенли Гарднера. Мне ритмы приснились, конкретные движения и повороты, но не ощущение полета, хотя я смутно помню свои чувства по поводу приснившихся ощущений.
