А никто не старался понравиться. В сухих рассужденьях искать ускользнувшую нить. Каким бы годом это ни было помечено. Не за что ухватиться. Как они его переводят? Как они его читают по-итальянски? Что он им может сказать? Одно сплошное удивление. Смех. А его собственные объяснения тоже курам на смех. Вы давайте нам то, что вы даете, а там мы как-нибудь сами разберемся. Что там было? Что там говорилось? Почему такой неожиданный результат? Все сошлись на ярко выраженном желании именно сойтись на одинаковом отношении к Михаилу Булгакову. Все-таки значит, нет-нет да и пробьется охота возвратиться в заколдованный круг, а? Что-то вроде этого. Тут одной паутинкой все не объяснишь. Чем могу быть полезен? А перед глазами красавец-эфиоп. Он мыслит вслух, а мы смеемся. А рядом сидят свои заботы. Повернись налево, тут свои. А рядом с ними сидит еще чья-то радость. Чего больше: стремления найти общий язык или желания выказать свою индивидуальность? Вам понравилась утка? А мне не досталось. Опять те же самые события, только касаются кого-то еще. Звено выпало. Чертовщина забылась. Кому-то что-то может придти в голову. Рвутся нити, рвутся-обрываются. В октябре 64 года? Это было интересно 2 года назад. А тогда почему 32-й год, где говорилось о 16-м годе, нам вдруг важней и интересней?
3297
КАК БУДТО НИЧЕГО ЭТОГО НЕ БЫЛО.
А у меня до этого была целая жизнь. Мы разошлись. Не поссорились, но раздружились. А у него после этого была целая жизнь. Там каждые четыре месяца можно считать за целую жизнь. Я помню его каждое движение. Я помню каждое его слово. Первая неделя первого месяца первого семестра первого курса. Самый первый день был с ним и последние дни были не без него. Но нет чего-то, за что зацепившись, можно было бы спокойно и без боли вспоминать каждый день день за днем. А рассказчик вообще за пределами такого рассказа. Это, может быть, несправедливо по отношению к рассказчику – он-то тут при чем? – но, увы! все время маячит другая – бОльшая – несправедливость, и она-то мешает плавному течению повествования. Мундир не помешал бы. А книги мешают. Книги с тумбочки, с этажерки в той комнате, где висел портрет Эдмона Ростана. А может то был не Ростан, а граф Рэтленд?[60] Вмешательство третьего было особенно обидным и оскорбительным. Счет не закрыт. Чашечки весов все время то вверх, то вниз.
Я украл у нее сердце. Он украл у меня дружбу. Нас обокрали. Нас наградили постоянной болью. Между нами легла пропасть. Между нами встала стеклянная стена. Нам не понять друг друга. А у новейших поколений свои заботы. Им и вовсе не до нас. Он тоже умер смертью героя. Я опять ищу слова, которые все время ускользают.
3298
Трамвай поворачивал направо, идя к Сокольникам. В битком набитом трамвае и велись первые абстрактные философские беседы. Обоим пока это очень нравилось. Овражек в конце леса, и там впервые об инакомыслии в политике и литературе. Трамвай шел от столовой завода «Красный Богатырь», нет, сначала в столовую, и там впервые разошлись во взглядах на один вопрос теории литературы. Белогвардейский роман не может быть художественным произведением вообще. Как? Это же нелогично. Мы же знаем о существовании художественных произведений, написанных с реакционных позиций. Тогда они не имеют право называться художественными. Настоящий поэт, настоящий критик, настоящая жизнь и настоящий человек. Вопрос о настоящей действительности и был самым коварным. Нас учил Белинский. Трехтомник Белинского появился осенью уже в комнате № 2. Или весной? 23 рубля долга отдавать было жалко, оставаясь без денег, но вопрос чести – отдать все равно и остаться без денег. Он уезжал, я провожал его, пока не всучил деньги, повернулся и пошел в свою комнату. Уже во второй раз он, давая взаймы, поморщился, но, по моим понятиям, у меня было безвыходное положение. Что-то я слишком нажимаю. Ни одна из этих фраз не пошла бы на карандаш уже из-за расплывчатости длинной формулировки. Фраза рождается длинной, а потом мы ее искусственно усекаем и рубим и делаем короткой. Мы говорим удивительно неточными и длинными и запутанными предложениями. Вот почему диктофон – не мечта Эренбурга. Он знает, что за всю свою жизнь не имел ни одного разговора, который бы полностью можно было вставить в роман хотя бы о падении Парижа. Не знаю почему. Одному выбили глаз, другому свернули нос, до сих пор идут счеты, кому больше досталось. А там тоже был счет, сколько кому радостей досталось от жизни среди наших друзей и знакомых.
СТИЛИСТИКА ГОГОЛЯ
1
