Кругом его обожают: дома его обожают, на работе его обожают, в КГБ его обожают. А наши органы работают, как ваши органы. Не знаю, как у вас, а у меня еще действуют. Последний приют, как и политическое убежище, за пределами школы плавания. Просто надо иметь в виду и все. Вместе с именами? Нет, вместе с прозрачными намеками. Я ее любил когда-то. Последователь больше не будет последовать. Прихлебатель больше не будет прихлебывать. Последний приют – без да-ты! Я вас любил когда-то. Когда играет шутовская сторона, мне хочется скрестить руки и застыть изваянием. Да вот беда: не пишут эти господа[105]. И не читают, что еще хуже.
2
Опять пробежал этот бегун с его одиночеством на длинной дистанции. Но воздух остался. Но контуры пейзажа. Но старый камень на кладбище. А его и не узнать. Он ли? Тот как будто был большой и величественный. А этот маленький и скромный. А уж про и говорить нечего. Это случилось 26 марта 1930 года. Еще немного, еще месяц, не больше. С тех пор я не видел этого пейзажа. Но воздух остался. Густой, как напиток, душистый, напоенный ароматами цветущих садов, яблонь, вишен и акаций. Но легкие не те. Но теперь уж нужен никотин. НЕОН особой чистоты хорош и сам по себе. Несколько меньше, чем просто подарок. Но все-таки. Она и ноги на стол. И это уже было. Ты сам их доканал. С твоей помощью. Не без твоего участия. Мельницу не видел и пруд у мельницы. И на Обводный сев канал, стихами девку доканал. Вот какой-то мрачный тип к чудной девочке прилип. Левой рукой что ли попробовать писать на тетради в три линии? А потом перейти на две линейки. Удивительно, как вершина НЕ действует на продавцов воздуха. Они продолжают продавать воздух. И эта премия специально для них. Тут отмечены все величайшие из великих. И каждый делает вид. А в глубине души все ТА Ж. Вновь я посетил тот уголок земли. Одна как прежняя белеется гора. Ах бабушка, ужели это ты? Добро, мой внук, добро, что не узнал ты деда[106]. Первые уроки не забываются. Как в темноте волчьи глаза, горящие точки. Как волчий вой ночью в песках. Акация цвела. Старая акация засохла, и по ней легко лазить на крышу. Выброшенные страницы нужны для особой книги. Тоже била попытка. Но даже и тогда, с широким указателем и не в первый раз будет удача или неудача. Зависит от чего-то еще.
3
Немецкие вырезки я выбросил. Огромное количество понапрасну потраченных усилий. Вот и такие слова были для выражения тех же самых чувств.
И от этих слов ничего не осталось. Это как черновики на веленевой бумаге. Это как чужой роман, который приводит к чужим романам. 19 томов. Испуг. А читатель один. 18 переплетов. А дело одно. И остается только дайджест в чужом архиве. Некрасиво. Надежда была. Вера была. А любовь была? Была и любовь. Вот чем обернулось возвращение. Нет уж. У вас другой напев. Молодость и красота исчезли, вместе с ними и дрянь, осталась добродетель. И скука. Уже тогда. Как старая пародия. Но вот насчет клоуна по-немецки – это хорошо. И не стареет. Как последняя книга, нет, последняя страница из книги, прочитанной в Бутырской тюрьме. Она напоминает новый фужер. Налейте, налейте, любого вина, но скорей налейте. Франц Кафка по-русски в черном переплете[107] у тахты рядом со свечой. Вредно действует. Я заметила. Начинаю галлюцинировать. И голова болит. Что значит апокалиптический оргазм? Я ничего такого не нашла.
Я его помню 10 лет назад. Он и тогда произвел впечатление на кончики нервов? Мы без вас пустые, но мы так хотим быть полными. Случайно. Но ни одного слова под карандаш. Ни одного. И на полях писать нечего. Все уже написано.
7
Одни и те же слова 25 раз в разных видах на разных форматах. И это называется всегда начинать сначала. Можно и не начинать. 9.11.65
