— Люди в неволе не живут.
— А что же?.. Живут, брат!
— А если живут — то уже не люди.
Высокий, худой, патлатый каторжник прилаживает на нос пенсне и издали пристально смотрит на Нестора.
— А ты, значит, кто? — немолодой покровительствующий каторжник все пристает к Нестору и начинает здеть.
— Кто ни есть — здесь не останусь.
Собеседник делает вопросительный жест — в небо?
— А ты меня туда не торопи, — нехорошо улыбается Нестор.
Разз-двва… разз-двва… двуручная пила ходит тебе-мне в распиле огромной сосны. Укутаны каторжники, красны от мороза и работы лица.
С шелестом и гулом рушится огромный ствол, пружиня на ветвях и разбрасывая снег. Нестор с напарником откладывают пилу и берутся за топоры — обрубать сучья.
Поодаль в другой паре немолодой каторжник зыркает и цыкает на снег длинной желтой торпедой.
Посреди кабинета начальника, расставив ноги в валенках, стоит Нестор с шапкой в руке. Начальник, сидя под портретом миловидного кроткого царя, со вкусом прихлебывает чай и курит папиросу:
— Я вас всех, сукиных детей, насквозь вижу. И знаешь, что я в тебе вижу?
— Пустые кишки? — простовато на грани издевки догадывается Нестор.
Жандарм стукает кулаком:
— Поостри у меня, быдло! Бежать надумал?! Ты кого провести хочешь? — Хватает большой бронзовый колокольчик и трясет с риском оторвать руку. Вошедшему конвойному:
— В холодную его. В думную камеру. Думать будет!
Щелястые бревенчатые стены. Щелястый пол. И по нему — пять шагов вперед, пять назад — неутомимо и тупо, как автомат, шагает Нестор. Он в одном белье, ручные и ножные кандалы звенят цепями, ступни багровые от холода, лицо приобретает голубой оттенок. Иногда он останавливается и машет вверх-вниз руками, разгоняя стынущую кровь и пытаясь согреться.
Наступает темнота — он все ходит, уже помыкивая себе в такт некий безумный марш.
Рассвело — он ходит, с уже безумными глазами.
В конце концов покачивается и приваливается к стене. Отталкивается от нее и вновь идет.
Бессильно сидит, сжавшись в комочек и трясясь крупной дрожью.
Комочек в темноте лежит на боку, изредка вздрагивая.
…Утром жандармы отдирают от пола его примерзшие волосы и уносят бесчувственное окоченелое тело.
В лазарете, где всего несколько больных, в желтых рубахах грубой бязи, лежат по койкам, врач равнодушно проходит мимо Нестора с бурыми корками обморожений на скулах и носу:
— Не жилец… Еще одного заморили слуги отечества.
Нестор чуть приоткрывает глаза и неслышно хрипит:
— Сам ты у меня не жилец…
— О! — оживившись, меняет мнение доктор. — Жилец! Злые и упрямые всех переживут, а тощие — они выносливые.
Высокий, худой, патлатый каторжник садится на табурет рядом с постелью Нестора. Он надевает пенсне и вытаскивает из карманов плитку шоколада, кулечек кедровых орехов и завернутый в чистый платок фунтовый кусок сала:
— Товарищи собрали. Ешьте, поправляйтесь. Вам силы нужны.
— Почему такая забота? — неприветливо спрашивает Нестор.
— Своих бросать нельзя.
Уже совсем весна, и на работе каторжники обедают компаниями вокруг костров, где трещит смолистый сосновый лапник.
— Прошу любить и жаловать — Нестор Иванович Махно, — патлатый представляет Нестора, вовсе исхудавшего и бледного, кружку. — Анархокоммунист из Новороссии, село Гуляй-Поле. — Четыре экса, два теракта, смертный приговор, помилование лично военного министра на бессрочную каторгу.
— Да знаем уж, — отзываются от котла. — А что раньше молчал? Держался, как босяк за кражу курицы.
— А он скромный.
Нестор скупо улыбается. Кличка прилипла. Еще много лет каторги он будет зваться «Скромный».
— А у вас почему двойная фамилия? — вежливо, но независимым тоном человека, не терпящего никакого покровительства, спрашивает он в свою очередь у патлатого. — И Аршинов, и Марин?
— Одна — для родителей и жандармов, другая — для товарищей по борьбе.
— Знал я одного товарища по борьбе, — со значением говорит Нестор.
— Это кого же? — приподнимает брови Аршинов-Марин.
— Вольдемара Антони. Не встречали часом такого?
— Гм. Забавно. Как раз встречал.
— Да? И где же он?
— Н у… Когда я его встречал — был в Париже.
— В Париже… И как он там — хорошо, наверное?
— Скорее, плохо.
— Это что же так?
— Я слышал, что вскоре после нашей встречи он, кажется, умер. Говорили, что попал под поезд. Он, видите ли, хотел присвоить себе деньги, которые его товарищи, рискуя жизнями, добывали для революции. А так поступать нехорошо, верно? — Аршинов-Марин мягко улыбается. В глазах Нестора вспыхивает восхищение.
Он хочет что-то сказать, но закашливается и прижимает руки к груди: сплевывает кровью.
— Ведь до туберкулеза доморозили мальчонку, сатрапы.
— Барсука бы убить, жир у него целебный, он многим помог.
Стучат топоры, визжат пилы, падают стволы.
— Погодь-ка трошки, — говорит Нестор напарнику, оставляя ручку пилы.
Берет в руку сосновую ветку толщиной в большой палец, на пне косо обрубает топором и, оглянувшись на стражников у костра, идет мимо работающих.
— Отойдем-ка, дядя, разговор есть, — обращается он к тому немолодому каторжнику, что пытался поучать его вначале.
