Поезд остановился на станции Екатеринослав. Я снова в своем городе, где я провел свою юность и где зародились мечты о свободе и благе народа. Наш вагон был оцеплен целым отделением солдат. Как же, привезли злодеев, врагов отчизны. На вокзале было очень шумно. Много шаталось краснорожих купчиков в цилиндрах, расфранченные дамы под зонтиками, как всегда, мило улыбались и показывали свои белые зубы, только железнодорожники спокойно шагали, и на лицах у них была какая-то забота, офицеры были одеты в английские кителя и звякали своими шпорами. На платформах товарных поездов были видны пушки и боеприпасы.
На вокзале прогуливались офицеры -- польские, эстонские, румынские, они были одеты в свои национальные костюмы. На привокзальной площади выстроилась деникинская команда, ждали прибытия какой-то иностранной миссии. Поэтому нас спешно убрали и под усиленным конвоем повели по Екатерининскому проспекту.По тротуарам шли тлпы народа, одни нас провожали улыбками, у других на ицах была скорбь. Вдруг раздался громкий голос: - глядите, мальчишку ведут в жнской кофте. -- Это я был одет в кофту моей сестры, так как во время допроса с меня сняли студенческую куртку и больше мне ее не вернули. Какая-то сердобольная бабушка, одетая в деревенский платок, подошла вплотную к этапу, сунула мне в руки кулек и сказала: - поешь, милый. -- К нашему удивлению, казак ее не оттолкнул и даже заулыбался. Этап остановился у гродской комендатуры. Нас, 4 человека, отделили и привели в подвал. Я снова за решеткой. Подвальная камера была забита арестованными, здесь были и политические, и уголовники и даже фальшивомонетчики.
В городской комендатуре я пробыл всего 4 часа. Меня подняли на второй этаж и ввели в огромый кабинет, где за большим столом сидел широкоплечий, с огромным нсом и красной физиономией генерал. Он пытался в очень вежливой форме вызвать меня на откровенность, снва трафаретная ссылка на мою молодость, снова обещание освободить меня, если я помогу законным правителям России раскрыть большевистское подполье. Я тветил генералу, что произошло недоразумение, и что я никогда не был связан с большевиками. Генерал мне сказал: - Ну что же, не хотите внять голосу разума, тогда друим тоном с Вами будут говорить в другом месте. -- нажал кнопку, явился казак, генерал приказал: "Отведите в камеру."
Камера представляла собой настоящий клоповник. Я лег на пол и скоро уснул крепким снм. В этой камере я пробыл трое суток, подружился с директором одной гимназии, которого обвиняли в продаже аттестатов зрелости, он уверял, что в этом грехе не повинен. Однажды меня из этого клоповника повели наверх, где со мной разговаривал поручик вовсе не на политическую тему. Он задал мне вопрос, откуда у меня оказались в кармане фальшивые деньги. Речь шла о марках, выпущенных еще Центральной Радой. Назывались эти марки "шагами" и обращались они на рынке наряду с "керенками". Я ответил, что на базаре выменял керенки на марки, и никакого представления не имел, что они фальшивые. На самом же деле мне эти фальшивые марки принес Матус Канин перед нашим отъездом из Екатеринослава. Действительно, в 1919 году на рынок выбрасывали много фальшивых денег, они создавали инфляцию и повышали цены на продукты. Эти разговоры о фальшивых деньгах отвлекли охранников от политики, и мне это сослужило некоторую службу.
На 4-ый день за мной явился спецконвой, чтобы отправить в контрразведку. Когда я вышел из комендатуры под конвоем, я сразу же увидел на бульваре своего старшего брата Абрама. Оказывается, моя мать, сестра и Наташа приехали в Екатеринослав с тем же поездом,что и я. Они провожали меня до комендатуры. На смену маме и сестре явился мой брат, он сопровождал меня до контрразведки.
Снова Екатерининский проспект, снова улыбающиеся лица прохожих. Город мне кажется по-прежнему веселым и нарядным. То же солнце греет своими лучами и меня, и свободно прогуливающихся людей. Я думаю о равнодушии к обреченным. Вот пробегает газетчик и кричит своим дискантом: - "Разгром красных под Ростовом". И я понимаю, что этот же газетчик недавно кричал о разроме белых под Одессой. Газетчик хочет кушать, одеваться, его мало итересуют и те, и другие. Вот шагает рота солдат, четко отбивает шаг и во все горло поет: "Все пушки, пушки грохотали, на поле лег туман...", а завтра же, быть может, эти же солдаты, сняв свои кокарды и георгиевские кресты, будут петь о партизане Железняке, и я сам мысленно запел:
В степи под Херсоном
Высокие травы,
В степи под Херсоном курган.
Лежит под курганом,
Заросшим бурьяном,
Матрос Железняк -- партизан.
В 1919 году было много Железняков, Фучиков, безымянных героев, погибших не только на фронтах, но и в казематах. Истинными героями мне представлялись не те, кто в открытом поле умирал лицом к лицу с врагом -- это обычный закон войны, герои те, кто остается верен себе в тюрьмах, на этапах, в контрразведках и на плахе. Вот почему истинным героем для меня всегда оставался Артур -- Овод из романа Войнич.