В моем деле был только один свидетель -- Иван Должковой. Не помню, чтобы в 1919 году было много предателей, хотя я был связан с большим количеством рабочей молодежи и поддерживал связь с большой группой интеллигенции, - и все же "свидетелей" и доносчиков по моему делу не было, кроме провокатора Должкового. В будущем, когда меня допрашивали советские следователи, "свидетелей" и доносчиков оказалось гораздо больше.
В камере я рассказал о странном допросе. Мои товарищи по камере целиком поддерживали версию, что дворянка Наташа Зарудная сдержала свое слово и через своих знакомых облегчила мою участь. Всю ночь я не сомкнул глаз. Положив под голову руки, я снова упорно думал о Наташе. Штейнгаузу я рассказал о своих приключениях в Севастополе. Мы с ним долго говорили о психологии некоторых представителей состоятельных слоев, бескорыстно примыкающих к революционному движению.
Через два дня открылась дверь камеры, и всем нам предложили собираться с вещами и выходить в коридор. Вместе с нами выстроились и женщины, среди которых была сестра Сони Солнцевой, очень симпатичная девушка с такими же большими темно-карими глазами, как у Сони, но глаза были грустные, лицо бледное и даже можно было заметить морщинки в уголках рта.
Вдоль всего коридора, куда мы вышли, стоял конвой с ружьями, а на улице нас ждали верховые казаки. Вначале мне показалось, что такой большой конвой ведет нас на расстрел, но потом я решил, что на расстрел не ведут днем при ярком солнечном свете, да еще по главной улице, где тысячи нарядных дам и мужчин прогуливаются по бульвару. Этапируемых я насчитал 52 человека. Мы двигались спокойным шагом по 5 человек в ряду, я был одет в женскую шерстяную кофту, на голове у меня красовалась студенческая фуражка с треснувшим черным лакированным козырьком, а под левой подмышкой торчала красная подушка, переданная мне еще в Синельниково моими родными. Борис, шагавший рядом со мной, буркнул: -Твоя подушка это наше знамя.- На широких тротуарах Екатерининского проспекта люди останавливались и внимательно всматривались в лица арестованных. Мне показалось, что ни у кого не было злонамеренных улыбок, лица были серьезные и напряженные. Пришла на память картина В.И.Сурикова "Утро стрелецкой казни", где художник изобразил две группы людей, по-разному относившихся к трагедии стрельцов. Даже ребятишки, которые всюду ухитряются увидеть смешную сторону, казалось, смотрели серьезно и с любопытством.
У Садовой улицы этап свернул налево и вышел на огромную площадь, где были расположены друг против друга два острога: арестантские роты для уголовников и политическая тюрьма. Высокие каменные стены политической тюрьмы, узкие железные решетки, круглые башни порождали чувство обреченности, особенно у тех, кто впервые попадает в эти бастионы. "А бедное сердце так жаждет свободы". Я вспомнил, как после февральской революции все двери тюрем были открыты.
Я снова встал перед воротами той самой тюрьмы, перед которой стоял три года тому назад. Но сейчас я здесь стою не в качестве зрителя, а в качестве политического заключенного. Я думал: произошла революция, свергли монарха, а политическая тюрьма осталась. Каким чудом сохранилась эта мрачная бастилия, немая свидетельница людского горя. Стены мрачной тюрьмы как бы хотят сказать: все меняется, но мы остаемся, мы нужны всем властям.
Когда я приехал через много лет в Днепропетровск хоронить своего брата, мне сказали, что губернская тюрьма уничтожена, вместо тюрьмы построен Дом советов.
Этап простоял у тюрьмы около часа. Лязгнул железный засов, ворота открылись и нас ввели в ненасытную пасть каменного чудовища. Через эту тюрьму прошло не одно поколение революционеров. Мне жена (она старше меня) потом рассказывала, что и она сидела в этой тюрьме в 1912 году за участие в демонстрации по поводу Ленских расстрелов.
Наш этап разбили на группы, одних сразу увели, женщин оставили на первом этаже, а небольшую группу, в том числе и меня, провели по лестнице на 2-ой этаж, одели в полосатые арестантские костюмы, выдали по паре белья и круглые шапочки, какие в теперешнее время носят академики. Начали распределять по камерам. Меня втолкнули в каменный мешок с узенькой решеткой, выходившей на пустынную Полевую улицу. Я узнал, что нашу камеру называли камерой смертников, что не предвещало ничего хорошего. В нашей камере находилось 18 человек, а в соседней камере было больше 100 арестантов. Начальником тюрьмы был некий Белокоз, он здесь сохранился с дореволюционного времени, моя жена, сидевшая в этой тюрьме до революции, помнит его.