– Для кого вы это писали, и вот это? – Лернон начал показывать ему все, что принес, включая его последний рассказ.
– Для вас, – улыбаясь ответил он и пристально посмотрел на Лернона.
– Вы знаете меня?
– Для вас, для читателей,– пояснил Палыч и медленно начал ходить по палате кругами, – Все писатели пишут для вас. Только мало кто этому рад, и мало, кто это ценит и понимает искренне и от души.
– Поверьте мне, у вас есть поклонники,– нервно сказал Лернон, – так зачем и кому вы это писали?
– Я писатель, и вряд ли прилично такое спрашивать у писателя. Зачем вы пишете? Я пишу, потому что я пишу. Я таким сделался, пишущим. Вы меня таким сделали.
Лернон достал несколько фотографий и начал показывать их старику. На первой был изображен творец.
– Вам знаком этот человек?
– Нет, а кто это?– Александр пристально присмотрелся к изображению и улыбнулся.
– А это, – И Лернон показал ему фото первой жертвы, потом второй, третей. А это, а это, а это?
– Кто эти милые дамы? – Недоумевал больной. В выражение его старческого лица не было и тени боли или сомнения. Не было страха, была только заинтересованность.
–Я расскажу вам про искренность, – вдруг сказал больной.
– Я слушаю,– Он решил не торопить сумасшедшего, возможно, что-то и выплывет стоящее.
– И уж лучше бы из тумана вышла та самая пресловутая белая лошадь, – отстраненно и полушепотом, начал говорить старик,– с ней бы, определенно, можно было бы поговорить. Я бы сказал ей:
Лошадь, я так устал, иногда я просыпаюсь утром и чувствую себя так, как будто всю ночь грузил мешки с картофелем. Я принимаю душ, я одеваюсь, я смотрю им всем в глаза и что -то говорю. Но ведь им плевать. Они могут сочувственно махать головой, натянуто улыбаясь соглашаться со мной, или не соглашаться. Они могут слушать меня, и даже, я подозреваю, иногда и слышать. Они , как и этот туман всегда рядом, но в сущности своей вода, вода растворенная в воздухе. Жизнь в полноэкранном режиме, модное нынче увлечение. Всегда быть в тренде, позиционировать себя, не уставать, не склоняться, не просить не верить. Быть сильным. А если я слабый? Если мои сухожилия трещат по швам от вашей любви? – Он так пристально и вопросительно посмотрел при этом на Лернона, что у того сердце замедлило свой темп.
– Как мне выжить в этом муравейнике, – Продолжал больной,– если я не муравей. А если они ЭТО знают? Почему не убьют меня, не скормят своей королеве? Чего ждут?
Я всматриваюсь, но ее нет, нет белой лошади, и мне становится немного уныло от того. Она бы точно поняла меня, и я бы понял это по ее умным глазам, я поняла тебя, говорила бы она, я поняла. И ты мог бы даже молчать я бы и так все поняла. Потому что ты пахнешь искренностью. Иногда , какой-нибудь человек впрягает меня в телегу и хлещет по бокам плетью, но я не в обиде на него…потому что и от него пахнет искренностью. Это как растворенная в воздухе слабость. Вы, люди, стыдитесь таких проявлений своей души. А мы, лошади, это чувствуем. Мы вдыхаем это через поры своей кожи, помнишь, как ты написал на смятом листке бумаги.
Этот город проглотит меня, пережует и выплюнет прямо в небо, и если я не научусь летать, то ударюсь оземь и разобьюсь на миллионы осколков, которые никто и никогда не сможет собрать и склеить. Даже самая умелая в мире волшебница. Но крылья мои в химчистке, а я уже у него в утробе.
Помнишь?
– Да, – испуганно ответил Лернон, как-то, он действительно писал такие строки. Это было в далеком детстве, на далеком севере, когда он впервые приехал в большой город.
-Ты понимаешь тогда, о чем я говорю тебе? – прошептал загадочно старик.
-Мне очень этого хочется! – ответил Лернон и в горле у него пересохло.
– А ты не старайся, просто расслабься и проникнись.
– Мне страшно! – Вдруг сознался Лернон.
– А знаешь почему?
– Почему?
– Потому что всегда страшно быть искренним с самим собой, себе-то труднее всего лгать…никто не оценит! Потом ты обязательно скажешь, спасибо тебе…лошадь…
– За что?– вытаращив глаза, трясущимися губами, спросил Лернон.
– За то, что тебя нет, – Неожиданно для Лернона, произнес старик и отвернувшись от него к окну, продолжал, – Стыдно жить, когда стыдно смотреть в глаза даже белой лошади.
– А ты и не смотри, все же не смотрят, – ответил Лернон.
– И я улыбаюсь, – говорил старик, – и чувствую что если бы, она и была, то, улыбалась бы в ответ. Я стою и дышу туманом. Давно ли я стал разборчив в жизни? В нашем возрасте, сказала мне ОНА, надо уже выбирать что засовывать в себя. И куда засовывать. Да и вообще не мешало бы начать думать, и желательно головой анализировать.
