Макиавелли полностью

Как ни странно, в своих политических сочинениях Макиавелли не только не ставит Содерини в пример другим, но и осыпает его упреками, особенно негодуя на два его качества, по его мнению, несовместимые с успешным управлением: доброту и терпение. Так, в третьей книге «Рассуждений о первой декаде Тита Ливия», объясняя суровую необходимость при «переходе от республики к тирании или от тирании к республике» принимать «запоминающиеся меры… против тех, кто противится новому положению вещей», в качестве отрицательного примера он приводит как раз Содерини, «который надеялся терпением и добротой победить жажду сыновей Брута вернуться к иному правлению, но ошибался» (кн. III, гл. III). Политическая наивность послужила причиной его падения, а также «его власти и репутации… ибо он не знал, что злокозненность нельзя ни усмирить со временем, ни смягчить подарками». Еще более серьезным недостатком он называет неспособность приспосабливаться в своих поступках к конкретной ситуации и обстоятельствам: «Пьеро Содерини… всегда действовал гуманно и терпеливо. Он и его родина процветали, пока времена благоприятствовали подобному поведению, но едва настала пора, когда следовало порвать с терпением и смирением, он не сумел этого сделать и погубил и себя, и родину» (кн. III, гл. IX). Образцом для подражания, по его мнению, мог бы быть Юлий II делла Ровере, с которым, впрочем, Макиавелли не ладил: «Папа Юлий II на всем протяжении своего понтификата действовал с натиском и яростью; поскольку времена тому благоприятствовали, все его начинания удались». Мысль о том, что политический деятель обязан соотносить свою «психологию» с духом времени, постоянно возникает в его политических трудах; мы обнаруживаем ее и в XXV главе «Государя», где он противопоставляет тех, кто действует с осторожностью (впрочем, не называя Содерини), тем, кто идет напролом, как Юлий II, правда, уточняя, как и в «Рассуждениях», что в мирные времена подобное поведение не привело бы его к успеху. Как ни странно, человек, который привлек Макиавелли к управлению государством, предстает у него образцом политического провала; складывается впечатление, что Макиавелли не мог ему простить миролюбия, неприемлемого во времена постоянных конфликтов. Упреки в адрес покровителя, чье падение повлекло за собой и отставку Макиавелли, продолжали сыпаться на него и после кончины. Мы не можем не привести здесь колкую эпиграмму, сочиненную Макиавелли в 1522 г., когда он узнал о том, что бывший гонфалоньер умер:

Новые правители не отличались благородством, и с их приходом началось «сжатие» (serrata) политического класса. 7 ноября 1512 г. Макиавелли, поверившему было в их великодушие, пришлось испытать жестокое разочарование: Синьория, проявив абсолютное единодушие, лишила его всех должностей: «Cassaverunt, privaverunt, et totaliter amoverunt» (лат. «Его сломали, обездолили и полностью отстранили от дел»). Как, впрочем, и его верного соратника Буонаккорси, разделившего с ним опалу, – в отличие от добряка Марчелло Вирджилио Адриани, под началом которого работал Макиавелли, – тот сумел доказать, что не слишком запятнан сотрудничеством с пополанами, поскольку выступал лишь в роли скромного чиновника-эрудита, никогда самостоятельно не принимавшего важных решений. 10 ноября Синьория объявила Макиавелли, что ему запрещено в течение года покидать территорию Флоренции, и потребовала внести залог в размере 3000 золотых флоринов; эти деньги за него выплатили три друга, имен которых мы не знаем. 17 ноября – новый запрет, на сей раз касающийся посещения Палаццо-Веккьо; отныне Макиавелли мог попасть во дворец исключительно по вызову новых властей, дабы отчитаться за гигантские суммы, потраченные на содержание ополчения. Ирония судьбы заключалась в том, что отчитываться ему пришлось в том числе и перед Адриани. «Аудит» продолжался до 10 декабря.