На одной остановке Михайловы узнали, что Временное правительство свергнуто и власть перешла в руки Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Дальше уже на каждой железнодорожной станции толпился народ, трепетали красные полотнища, на платформах сооружались трибуны, шумели многолюдные митинги. Люди обнимали друг друга. Гул голосов покрывала песня: «Смело мы в бой пойдем за власть Советов!..»
Прильнув к окну вагона, Максим старался не пропустить ни одного слова и, видя светящиеся радостью лица людей, думал: «Вот она — настоящая, народная революция!..» Ему очень хотелось вмешаться в оживленную, ликующую толпу, но одежда священнослужителя останавливала его. Когда поезд отходил от платформы, отрываясь от окна и оборачиваясь к жене, Михайлов с волнением говорил:
— Ты понимаешь, Саша, что произошло? Войне конец! Новая власть фабрики отдает рабочим, а землю — мужикам! Начинается новая жизнь!
Народная власть, на которую возлагалось столько надежд, в Омске продержалась недолго. В Сибири утвердился Колчак. С ним вернулся произвол. Началась мобилизация в армию стариков и подростков. Полилась кровь и народные слезы. Этот поворот к кошмарному прошлому произошел так неожиданно, что уехать из Сибири не было никакой возможности. Пришлось принять и этот удар судьбы!
Как-то после длинной службы, полный невеселых раздумий, Михайлов медленно шел домой. И тут, среди улицы, он увидел толпу. Слышались выкрики, стоны. Двое в теплых драповых пиджаках пинали ногами распростертого на земле человека.
— Что вы делаете?! — крикнул протодьякон.
Окрик был столь грозен, что оба «драповых пиджака» замерли.
— Батюшка, отец родной, — запричитала старуха, — заступись! Человека убивают, ироды!
— Какой это человек? Это преступник! — заискивающе глядя на протодьякона, сказал один из чинивших расправу.
Над землей приподнялась голова без шапки, с коротко, по-солдатски остриженными волосами. Лицо было совсем детское, с едва пробивающимся пушком над верхней губой. Шинель, надетая на худые острые плечи, изодрана; рядом, на земле, валялась солдатская шапка.
— Врешь! Не преступник я! Не пойду против своих братьев, не пойду!
— Подымите его и отведите вон в то парадное, — распорядился Михайлов.
Услужливые стали исполнять приказание.
— Где вы его взяли? — пересиливая отвращение к избивавшим, спросил Максим Дормидонтович.
— Вышли мы с кумом из винной лавки, глядим, солдат гонят, — захлебываясь, начал рассказывать толстомордый, раскормленный мужчина. — Ну, значит, мы им ручкой помахали, а тут, глядим, один оторвался и шасть в ворота. Мы его на прицел! Смотрим, как только солдаты прошли, он из ворот-то и вылезает, мы раз его за «манишку», а он: «Не хочу воевать!..» Ну, а дальше…
Максим Дормидонтович больше не слушал. Он направился к своему дому, потом остановился и сказал:
— Расходитесь, я сам приму меры, — и вслед за солдатом вошел в парадное.
— Что же мне с тобой делать? — обратился он к понуро стоявшему в сенях солдату. Тот в ответ только тяжело и хрипло вздохнул. Посмотрев на него, Михайлов спросил:
— Ты чего же это дался, чтобы они тебя били? Вот я, помню, помоложе тебя был и то обидчикам отпор давал!
— Отощал, сил нет!..
С улицы донеслось громкое солдатское пение, парень вздрогнул и съежился…
— Так куда же мне тебя девать?
— А разве вы меня по начальству не представите? — с трудом вымолвил солдат.
— Да нет, милый, иди, куда хочешь, на все четыре стороны!
Бледное лицо солдата порозовело.
— Мне бы только в деревню добраться, там уж меня ни один черт не найдет…
В парадное заглянул дворник, но, увидя Максима Дормидонтовича, скрылся.
— Здесь тебе оставаться опасно. Что тебе надо, чтобы добраться до своей деревни?
— Одежду другую: в шинели и двух шагов не пройду, задержат!
— Постой тут, я сейчас вынесу.
Через несколько минут Михайлов подал солдату черное пальто и широкополую шляпу. Тот даже ахнул. Однако отказываться не стал: быстро сбросил шинель и шапку, свернул их в узел и засунул за ящик. Так же быстро надел пальто, повисшее на нем, как на вешалке, и нахлобучил на самые глаза шляпу.
— Ну, пойдем, я выпущу тебя через черный ход. Пройдешь двор, поверни направо и будешь на другой улице. Звать-то как тебя?
— Максим, — ответил повеселевший юноша.
— Ну, прощай!
— Стой! Стой! — метнулся за ним парень. — Кого же мне благодарить-то?
— Тезку своего — Максима!
По городу поползли слухи: «Известное духовное лицо укрывает дезертиров…» Говорили, будто на квартире у протодьякона укрывается чуть не целый взвод…
Об этом Максиму Дормидонтовичу поведала Александра Михайловна.
Вот почему, оказывается, некоторые знакомые, пряча глаза, еле отвечали на его поклон!
— Что же ты молчишь? — тронула мужа за плечо Александра Михайловна. — Что думаешь делать?
— Я? — удивился Максим Дормидонтович. — Ничего! Пусть обыщут квартиру и убедятся, что никого нет.
— А если спросят, куда ты его дел, ведь придется сказать?
— Придется?!. Вот, смотри, — и Максим Дормидонтович сложил свою сильную крестьянскую руку в кукиш, Михайлова потребовал к себе архиерей.
