Колхозная молодежь ждала Максима Дормидонтовича в старом клубе, где была назначена беседа о песне. Но когда узнали, что Максим Дормидонтович родом из Чувашии, из известного колхоза, то стали просить рассказать о себе, о дореволюционной и новой Кольцовке.
Максима Дормидонтовича усадили в зрительном зале, казалось, так было уютней, и окружили со всех сторон, раздвинув поудобнее стулья.
— Чтобы вы лучше поняли, чем была и чем стала моя родная Чувашская республика, начну с того, что грамотность чувашского народа до революции не превышала восемнадцати процентов, а среди женщин она составляла только четыре процента. Это с учетом и городского населения. А в моей деревне, например, был один грамотный — дед Никифор. До революции чуваши не имели ни национальной школы, ни театра! Помню, как дико казалось всем, когда я, деревенский подросток, говорил, что хочу идти в Казань учиться, да не ремеслу какому-либо, а пению! Вы представляете, как это звучало?
— И вы все-таки пошли? — не выдержал кто-то из молодежи.
— Пошел! А что из этого получилось, разговор впереди, а пока слушайте дальше. За годы Советской власти ликвидирована неграмотность взрослого населения, полностью осуществлено всеобщее семилетнее обучение. Чувашия имеет сейчас два высших учебных заведения, тридцать техникумов, тысячу сто шестьдесят школ. В республике четыре театра, филармония, ансамбль песни и пляски, музыкальное училище. Есть свои народные и заслуженные артисты, свои талантливые писатели, художники…
Максим Дормидонтович еще много рассказывал и о том, как Чувашия за годы Советской власти из отсталой превратилась в республику с развитой крупной промышленностью и передовым сельским хозяйством. Потом он заговорил о своем колхозе, подкрепляя рассказ точными цифрами его достижений.
— Да, действительно, вы правильно сказали, Максим Дормидонтович, что у вас есть свой колхоз! — выбрав удобную минуту, вставил фразу все тот же старый колхозник. И прибавил: — А Коротков ваш силен! С таким не грех бы и посоревноваться!
Максим Дормидонтович выступал в клубе и на полевых станах и радовался тяге людей к искусству, к песне. Он с волнением наблюдал, как уставшие от тяжелой работы люди по нескольку верст шагали, чтобы попасть на концерт.
Сладким запахом скошенного клевера тянет с поля, в небе приветственно звенят жаворонки, и как будто продолжая их свободную песню, он поет «Степь да степь», «Дубинушку», которую подхватывают уже стряхнувшие усталость люди. И ни одно, самое триумфальное выступление в блестящем концертном зале не вливало в него столько творческих сил, сколько такое вот непосредственное общение с простым народом, так тонко чувствующим душу песни!
Проездом через село Нижняя Каменка артисты зашли послушать местный хор.
— Москвичей просим на сцену! — раздались голоса. Когда туда поднялся Максим Дормидонтович, по залу прокатился восторженный гул. Михайлов запел песню «О Родине», припев ее подхватили колхозные певцы, а за ними весь зал. Это было проявлением волнующего, горячего советского патриотизма.
Поездка бригады, возглавляемой Михайловым, еще больше укрепила дружбу между представителями профессионального искусства и колхозниками района.
По возвращении Максим Дормидонтович написал в Кольцовку подробное письмо о том, что он видел и слышал, и передал землякам привет от колхозников Таловского района.
Вскоре по возвращении из Таловского района состоялось общее собрание работников Большого театра, на котором Максима Дормидонтовича избрали председателем товарищеского суда.
— Михайлов зря не засудит, — высказал свое мнение старейший рабочий сцены Захар Иванович.
И он был прав. Самым страшным Максим Дормидонтович считает формальное отношение к человеку. Прежде чем высказать свое окончательное суждение, он тщательно изучает обстановку: служебную, домашнюю, окружение, бытовые условия. Все артисты, служащие и рабочие театра знали об этом.
Когда общественный товарищеский суд рассматривал «дело» о пьянстве рабочего пошивочных мастерских Пестова, тот прямо заявил:
— Совестно мне вас, Максим Дормидонтович, именно вас! Сидел бы на вашем месте кто другой, может быть, я еще и покуражился бы!
Такой оборот дела еще больше поднимал ответственность.
«Ненавистной должностью» называл свои обязанности в товарищеском суде артист, но теперь и она представилась ему с другой, общественно полезной стороны. Она давала возможность в сложных условиях, даже в неблаговидных поступках видеть и познавать чудесные качества русской души. Таких людей, с которыми он столкнулся в своей общественной деятельности в товарищеском суде, Максим Дормидонтович долго не выпускал из поля зрения и был чрезвычайно рад фиксировать благотворное воздействие своих бесед с ними. Он видел, как люди, пережив самое страшное — суд товарищей, — на глазах исправлялись.
С артистами было труднее. Некоторые из них не могли и не хотели до конца осознать свои ошибки, особенно если это касалось неправильных, вредных поступков, отрицательно влияющих на профессиональные качества: «Как же, голос мой, что хочу, то делаю!»
