Так, одна из певиц, не в меру увлекшись «концертной деятельностью», стала опаздывать на репетиции, перегружала себя, от чего страдала работа в театре. Ее дело было передано в товарищеский суд. Максим Дормидонтович решил с ней предварительно переговорить.
— Вы артистка лучшего оперного театра, а это ко многому обязывает. Вы же забываете это и ведете себя недостойно, часто товарищей подводите, не являетесь или опаздываете на репетиции, заставляете товарищей ждать!
После репетиции, собираясь домой, Максим Дормидонтович в гардеробной увидел сидящими вместе актрису, с которой он только что беседовал, и Пестова.
— Вам было очень стыдно? — спрашивала актриса.
— Стыдно? Нет, это не то слово. Я готов был провалиться сквозь землю! Как Михайлов сказал мне: «Эх, Пестов, Пестов, а я считал тебя человеком серьезным, творческим!» — так и сказал — твор-чес-ким! Верите, свет мне стал не мил!.. И это… «зелье»… тоже.
Дома Максим Дормидонтович не любил рассказывать о происшествиях дня и только внуку, который очень интересовался, что делает его дед как «судья», объяснял подробно, не делая скидки на возраст, что такое товарищеский суд, чем он занимается, какое значение имеет для воспитания людей, совершивших в жизни ту или иную ошибку.
В один из августовских вечеров в квартире Михайлова появился матрос. Неуклюжий, застенчивый, он не знал куда девать руки, румянец заливал смуглые щеки. Александра Михайловна догадалась, что это тот самый матрос Юра Саков, о котором говорил Максим Дормидонтович, возвратившись с Дальнего Востока.
В ожидании Максима Дормидонтовича Юра, с присущей юности откровенностью, рассказал Александре Михайловне, какое место в его жизни занимает пение, как, будучи на флоте, никогда не пользовался увольнением в город, каждую минуту посвящал музыке, изучал музграмоту, пробовал сам себе ставить голос и без конца заводил единственную имевшуюся у них на корабле пластинку из басового репертуара — арию Кончака в исполнении Михайлова. Рассказал он и о том, как с приездом во Владивосток Максима Дормидонтовича все перевернулось в его жизни, как, болевший тогда воспалением легких, он сразу выздоровел. Вначале не смел подойти к знаменитому басу. И только после настойчивых уговоров товарищей решился! Они сказали ему тогда: «Кто же, если не сам Народный, должен сказать слово, которое определит твою дальнейшую судьбу!»
— «Надо учиться пению, обязательно надо!» — напутствовал меня Максим Дормидонтович.
Юра еще больше залился румянцем.
— А вот ноты, которые он мне подарил, с надписью…
Юноша показал Александре Михайловне аккуратно переплетенную папку нот.
— Теперь вот я демобилизовался…
Юрий Саков стал приходить к Михайловым каждый день. Из кабинета доносился его бас. Иногда пение прерывалось и слышался голос Максима Дормидонтовича, исполнявшего ту или иную фразу арии или романса, иногда это были просто отдельные ноты. Михайлов проходил с Юрой программу, которую тот собирался петь на приемном экзамене в консерватории. К Максиму Дормидонтовичу словно вернулась его юность.
«Что же это такое? Ре не звучит как надо», — задумчиво расхаживая по комнате, рассуждал он сам с собой.
— Какое это «ре» у тебя еще не звучит? — интересовалась Александра Михайловна, хотя и догадывалась, что речь идет о Юре.
Михайлов просил и Мигая, и Козловского, и Савранского послушать своего «подшефного». Они слушали, давали советы, находили много схожего в звучании баса учителя и ученика.
В день приемных испытаний Михайлов заблаговременно направился в консерваторию. Юра уже ждал его в консерваторском садике. Они выбрали скамейку в затишке, и Максим Дормидонтович сразу же сказал:
— Запомни, Юра, сегодняшний день! Навсегда запомни! Отныне целью твоей жизни должно стать ученье, овладение мастерством, усвоение наследия оперной и камерной классики, русской народной песни! В ней истоки искусства пения. Это я все тебе говорю, Юра, потому, что сегодня ты стоишь на пороге новой жизни. Ты имеешь все. Учись и знай, что твой талант, твой голос, твои знания ты должен отдать народу, который тебя воспитал, который является твоим наставником и твоим судьей! А теперь пойдем, попросим класс, чтобы распеться перед экзаменом.
Никого не удивило появление Михайлова в такую рань в консерватории. Он и прежде заходил послушать молодежь на уроках, особенно басов. Максим Дормидонтович не сомневался в успехе своего питомца. Кажется, все было предусмотрено и в отборе репертуара, и в исполнении, и все же, когда Юру позвали к роялю, артиста охватило большое волнение.
— Смелей, смелей! — мысленно подбадривал он юношу.
Глаза их на мгновенье встретились. Во взгляде артиста светилась спокойная уверенность, и этого было достаточно, чтобы Юрий овладел собой.
Голос Сакова и его исполнение комиссии понравились, и он был по конкурсу принят в Московскую консерваторию.
