— Давайте условимся так, — ответил артист. — Если зрители будут уходить, я тоже, если же будут оставаться на месте — и я прятаться не стану!..
Ночь была неспокойная. Ветер зло раскачивал деревья, срывая с них последние листья, они падали к порогу, шуршали, как будто шептались и просили пустить их отогреться. Слышались то тут, то там частые взрывы. У Максима Дормидонтовича было тяжело на сердце…
Его бригада давно уже спит, а он все еще сидит на порожке землянки и вспоминает события истекшего дня: они давали концерт в полевом госпитале, он видел, как двое сидящих рядом раненых коллективно аплодируют, пользуясь каждый единственной оставшейся у него рукой, один — правой, другой — левой.
Для тяжелораненых он выступал отдельно. В одной из палат он пел летчику-лейтенанту, у которого не было ног и одной руки. Увидел бледное, совсем детское лицо — и у Максима Дормидонтовича все перевернулось: больной был точно копией Спирьки. Даже над левой бровью «гнездышко» веснушек, именно только над бровью…
— Спиря, — сорвалось с губ.
— Иван, — улыбнулся в ответ юноша.
— Конечно, Ваня, Иван Егорыч! — спохватился Михайлов, мобилизуя всю свою волю, и прибавил: — Здравствуй, милый!
Присев на табурет возле койки больного, артист заговорил о виденном на фронте, об успехах, которые поражают его каждый день, о подвигах людей. Незаметно втянулся в разговор и Ваня. Максим Дормидонтович все время был начеку, понимая, что нужно неотступно сдерживать свои нервы, говорить бодрым голосом. Это дало свои результаты: раненый повеселел, он даже рассказал о последнем сражении, в котором участвовал. При этом о своих героических деяниях он говорил просто, как о самом незначительном, обычном.
Максиму Дормидонтовичу стало невыносимо жарко. Он подумал, чего бы только не сделал сейчас для этого, ставшего ему близким и родным человека, скажи только тот! А Ваня вдруг попросил:
— Спойте, если вам не трудно, «В лесу прифронтовом».
Артиста даже в холодный пот ударило. «А слов-то я и не знаю, — пронеслось в голове. — Вот и выходит, первая просьба раненого и невыполнима!»
— Только вот… слова бы кто подсказал!
— Я буду тихонько говорить, как суфлер…
Пение вдвоем так развлекло Ваню, что Максим Дормидонтович и дальше просил его суфлировать, хотя Ваня заказал одну из «коронных» в его репертуаре вещей — «Степь да степь кругом».
После того, как весь заказанный репертуар был исчерпан, он вдруг сказал:
— Вот ведь, со стороны можно подумать, что я все, что мне положено сделать на земле, выполнил…
Его большие пытливые глаза впились в лицо артиста.
Максим Дормидонтович чувствовал, что перед ним человек, сделавший главное, еще не потерянный для окружающих, он не в прошлом, а еще в будущем, и потому очень убежденно ответил:
— Конечно, нет! Пусть без ног, без руки, но есть голова светлая, сердце закаленное!..
Бывший летчик не дал закончить. В его глазах загорелся свет надежды, торжества.
— Спасибо вам, вы меня угадали!
Михайлов внутренне восхищался неугасимой любовью юноши к жизни.
— Я пишу стихи, — застенчиво произнес тот. — Хотите послушать?
С большим подъемом и выразительностью прочел жизнеутверждающие строфы, без единой тени грусти или слезы…
Теперь, сидя у входа в землянку, артист глубоко задумался: ему вспомнились Николай Островский, Александр Матросов, Ваня, старик Матвей Матвеев, о котором вчера передавали по радио, повторивший подвиг Ивана Сусанина, и многие, многие другие…
На какие подвиги способен советский человек во имя Родины!
В эту ночь Максим Дормидонтович так и не ложился спать. Занятый беспокойными мыслями, он просидел до тех пор, когда восток уже начал алеть. Кругом большие и маленькие бугорки земли — тщательно замаскированные землянки. В стороне полуразрушенный и сожженный городишко. Несмотря на ранний час, в лагере кипела фронтовая жизнь. К Михайлову подошел командир части, поздоровался и поинтересовался, что он намерен делать в такую рань?
Артист спросил, можно ли ему пройтись.
— Только в этом направлении, и недалеко, — показал командир.
Под ногами побуревшая, жесткая трава. Солнце уже встало над горизонтом, но его сейчас же закрыло плотное облако, и потому вместо золотого осеннего утра над землей все еще были сумерки без теней и пятен.
У дороги одинокое дерево. Оно высохло и стоит, как часовой, вытянув к небу длинные голые ветки. Кругом напряженная тишина. Ее нарушают только шаги Максима Дормидонтовича по укатанной промерзшей дороге.
На верхушку сухого дерева села невесть откуда взявшаяся большая птица. Михайлов остановился и долго за ней наблюдал. Птица вдруг встрепенулась, словно очнулась от дремы, широко расправила крылья и со свистом врезалась в воздух. Она поднималась все выше и выше, и казалось, что она коснется края облака, потом на мгновенье совсем исчезла, а через минуту опять села на дерево.
Как прекрасен ее свободный полет! Ее не убила война, она не улетела с родной земли, хотя кругом идут бои и гремят пушки, и не цветут, как прежде, родные луга и пашни…
К Максиму Дормидонтовичу подбежал солдат и сообщил, что пришла машина, чтобы ехать на концерт.
