За последние сутки сильно похолодало. Мелькали первые ленивые снежинки. В лесу, в который они въехали, царил полумрак, как будто ели и сосны сдвинулись ближе друг к другу, сомкнулись в ожидании зимы.
Водитель, не останавливая машины, повернулся к сидящему сзади Михайлову и, откашлявшись, просительно заговорил:
— Вот вожу я вас, Максим Дормидонтович, уже второй месяц, а послушать так и не приходится. Ребята говорят: «Ты, Прохоров, небось, уже весь репертуар Михайлова изучил», — а мне ни разу послушать вас так и не пришлось. Привезу вас, и, пока вы поете, меня обязательно куда-нибудь ушлют, — он глотнул воздух и продолжал: — А вчера дружок мой, повар, жуть какой песенник, спрашивает: «Фа как Михайлов берет?» Требует, покажи!
— У повара-то какой голос, бас?
— Бас, точно, бас, — обрадовался Прохоров и смущенно добавил: — Только, хотя бы я вас и слушал, все равно показать, как вы берете «фа», не смог бы, тенор у меня, а он требует показать басовую ноту!
Максим Дормидонтович вдруг попросил остановить, машину, не спеша вылез из нее, позвал:
— А ну, Прохоров, выходи!
Отошел немного сам, остановился возле лохматой ели, и в притаившейся тишине с необыкновенной силой зазвучал голос:
— Боже-жь мой! — выдохнул Прохоров.
Вечером все в войсковой части знали, что Михайлов пел для Прохорова в лесу, с глазу на глаз…
Перед концертами Максим Дормидонтович, как возглавляющий бригаду артистов, выступал: рассказывал о том, что делается в Москве, о патриотических делах в тылу, как в маленьком городишке Чистополе, уж совсем, казалось бы, тыловом и мирном, он видел поднявшихся на отпор врагу людей. По мере того, как день ото дня он стал все глубже входить в фронтовую жизнь, его выступления пополнялись фактами о героических подвигах бойцов и офицеров, он рассказывал о своем посещении госпиталя, о тяжело раненном летчике Ване и его необыкновенно мужественном сердце. Предложил написать коллективное письмо на его родину. Рассказывал и о партизане Матвееве, а когда получил с ближайшей «оказией» песню, присланную композитором Петуниным, которую тот посвятил Матвееву, то быстро ее выучил и стал везде петь. Этот новый образ советского Сусанина находил отклик в сердцах слушателей. Теперь, когда артист пел арию Сусанина — думал о Матвееве, когда пел о Матвееве — перед ним вырастал образ Сусанина. Два человека различных эпох сливались в едином образе простого русского человека-героя!
С утра ветер гонит кучевые серые облака, и, когда они сбиваются, идет редкий, перемежающийся с мокрым снегом, холодный дождь. Потом ветер разбивает образовавшуюся из туч пелену…
— К вечеру разгонит, — слышит Максим Дормидонтович знакомый голос радиста, высокого нескладного солдата Журавлева, которому помогал разучивать с хором песню.
Стало тихо. Максим Дормидонтович закрыл глаза в надежде еще немного подремать, но у самого входа в палатку опять услышал Журавлева, сообщавшего, что артиста хочет видеть делегат из соседней части.
Михайлов поспешно оделся и вышел. У входа стоял незнакомый солдат с автоматом за спиной. Поздоровались. Михайлов, как хозяин, пригласил пришедшего присесть на стоявшую около палатки табуретку, и пока тот что-то обдумывал, вынес вторую.
— Вот я к вам по какому делу. Прислали меня артиллеристы, просят вас выступить у нас в части.
— Я для этого сюда и приехал!
— Да вот… — солдат смущенно и ласково посмотрел на артиста большими синими глазами, — к нам только пешком можно добраться… А по хорошей песне очень соскучился народ, больше, чем по теплому углу!
— Мы уже привыкли ходить, — сказал Михайлов и предложил отправиться в путь.
— Разрешение у меня уже оформлено и пропуск тоже, — обрадовался солдат.
— А я думал, что человек я не военный, куда хочу, туда могу и пойти.
— А, нет! Раз вы попали на фронт, сами ничего решать не можете. Должны подчиняться военной дисциплине.
Солдат бережно извлек откуда-то из глубины гимнастерки пакет и заговорил о трудностях и опасности перехода.
С большим интересом Михайлов присматривался к нему. В этот день они вместе обедали, сыграли даже партию в шахматы. Профессия солдата до войны, как он выразился, — смешная. Он работал на фабрике, где делали игрушки, и был специалистом и великим любителем деревянных игрушек.
— Спервоначала, и правда, кажется, что профессия эта смешная. Ну, а если разобраться, — говорил мастер игрушек, — так это вовсе не так. Игрушка для ребенка — это все! Вот ему и угождаешь: какую бы придумать поинтересней, поумней, чтобы с детских лет хорошее понимал. Это большое научное дело! А кому бездушному скажешь, смеются, говорят: «Нашел чем заниматься! Такой здоровенный!»
Он махнул рукой и замолчал, а Максим Дормидонтович подумал: «Вот откуда у него такая нежность в глазах!»
С тем же выражением солдат говорил и о музыке.
— Вот вчера, только перестрелка кончилась, к нам передвижка с радиоустановкой прибыла. Передавали «Евгения Онегина» — сцену дуэли, слышим, Лемешев поет:
