Еще Шаляпин писал перед своим посещением Италии, что глубоко понимает всю серьезность предстоящей ему поездки. Он говорил с тревогой: «Ведь это же страна прекрасных певцов!», как бы сказать…
— Бельканто, — подсказал кто-то.
— Вот, вот, — согласился Михайлов. — Бельканто! Оратор я плохой, — улыбнулся он, — так уж вы меня извините.
— Говорите, говорите, — послышалось со всех сторон.
— Так вот, — продолжал Михайлов, — уж если Федор Иванович волновался, то мне и сам бог велел!
Я поставил перед собой задачу познакомить итальянскую публику не только с нашими классическими оперными ариями и романсами, но и с русской народной песней.
— Вот это дело! — не утерпел кто-то.
— Не сбивайте, — закричал сидящий неподалеку молодой бас.
— Правильно, не сбивайте, я и сам собьюсь, — пошутил Максим Дормидонтович. — Мы ехали в страну, давшую в прошлом таких выдающихся мастеров искусств, как Микеланджело, Паганини, Верди, Россини, всех и не перечтешь…
— Да, уж столько этой стране отпущено света и тепла, что, кажется, там не должно быть голодных и нищих, — заявил беспокойный Паша.
— В некоторых городах Италии мэрами городов избраны коммунисты. Там жители откровеннее проявляли свои симпатии к нашей стране. После концертов прямо тут же к нам подходили, выражали свои восторги, дарили цветы.
Принимали нас хорошо и ложи, и партер, не чем выше были места, тем восторженнее и откровеннее симпатии. В бурю оваций вплетались голоса: «Вольга!» — это означало, что хотят, чтобы я спел «Эй, ухнем!», «Поле-поле!» — под этим подразумевалась «Степь да степь»…
Итальянцы интересовались не только, как мы поем, но и как одеваемся в обычные дни. Буржуазная пресса распускала про нас слухи, пытаясь снизить симпатии итальянского народа к нам и чем-нибудь подорвать наш авторитет; писали, что все мы одеты в одинаковые серые костюмы и у всех русских чемоданы из фанеры и т. д.
Посещая в свободное время театры, слушая их певцов, я еще раз убедился, что русская школа пения не уступает итальянской, а во многом и превосходит, например задушевностью и присущей только одним русским широтой пения. Просто поражаешься, как это раньше русские цари и их придворные прихлебатели не замечали, а если замечали, то игнорировали свою, родную, национальную красоту и заменяли все чужим: итальянским, французским, немецким…
— А как там живут и работают артисты? — раздался звонкий девичий голос.
Кругом зашикали, но Максим Дормидонтович поднял руку.
— Приведу пример, на мой взгляд, по нему можно судить, как там живут и работают наши коллеги.
В прохладный вечер нас пригласили на представление. Происходило оно под открытым небом. Мы сидели на суше, а артисты — вокалисты, во-ка-ли-сты, заметьте, — выступали в воде. Перед нами было что-то вроде пруда, водоем какой-то, артисты плавали, ныряли, высовывались из воды, пели дуэты, арии и опять ныряли…
Без лишних слов понятно, что на такую работу певцы пошли не от хорошей жизни!
Рассказав подробно, каких певцов он слышал, и удовлетворив любопытство всех, Максим Дормидонтович выразил сожаление, что не знает итальянского языка.
— Однако это обстоятельство не помешало нам разговаривать с итальянцами без переводчика, — и Михайлов рассказал эпизод: — Перед одним из концертов ко мне подошла пожилая женщина и, указывая на орден, спросила: «Ле-нин?» — Я утвердительно ответил ей. Женщина быстро припала к моей груди и поцеловала орден… Трудно вам передать, как это взволновало меня. Я в свою очередь обнял ее, поцеловал ей руку и произнес: «Да здравствует мир во всем мире!» Она ответила: «Мир! Мир!..»
— А как в Норвегии? — спросил кто-то.
— Правда, сегодня не было уговора, что я буду докладывать вам и о поездке в Норвегию, но если хотите, а время еще позволяет, то слушайте!
Интерес к нам во всех городах, где проходили концерты, был очень велик. Норвежцы интересовались не только нашим искусством, но и нашей страной, нашей жизнью. Симпатии норвежцев к нам, своим соседям, ведущим неустанную борьбу за мир, повсеместно сопутствовали нам. Нам понятно было, что народ в Норвегии не заинтересован в строительстве американских военных баз на своей территории, что он приветствует в нашем лице представителей страны социализма. Как радостно было сознавать и чувствовать это!
В Норвегии мы были поздней осенью, но совсем не ощущали холодного климата этой страны. Теплота сердец расположенных к нам зрителей согревала нас. Арии Сусанина, Варяжского гостя, «Бурлацкая» Рахманинова, «Персидская песня» Рубинштейна пользовались повсеместно большим успехом. Вообще, в Норвегии очень велик интерес к нашей литературе, искусству. Многие пьесы Горького и других русских драматургов ставятся в театрах систематически.
В Бергене, где жил и умер композитор Эдвард Григ, мы посетили его домик, расположенный на окраине города, теперь превращенный в музей. Мы видели много различных предметов, принадлежавших Григу: книги с его пометками, написанные его рукой произведения, рояль. Я переживал большое волнение, глядя на все, к чему прикасались руки замечательного норвежца!
